Борис Кривошапкин

Борис Михайлович Кривошапкин (2 февраля 1916, Петроград, Российская империя – 21 октября 1990, Рига, Латвийская Республика) – инженер-строитель, преподаватель Рижского строительного техникума.

Отец Бориса – Михаил Дмитриевич Кривошапкин (1888–1943) – инженер–строитель, впоследствии яркий общественный и политический деятель Латвийской Республики.

Мать – Нина Шервинская (1892–1942) – была дочерью архитектора, одного из зачинателей рижского югендстиля – Макса Карловича Шервинского (1859–1909).

В 1914 году, в канун Первой мировой войны, только как сочетавшиеся браком родители Бориса покинули Ригу и отправились в Санкт-Петербург (после начала войны – Петроград), где Михаилу Дмитриевичу была предложена достойная работа. Поэтому Борис – первенец в семье Кривошапкиных появился на свет именно в этом городе.

Только в 1920 году семья Кривошапкиных смогла вернуться в Ригу, город, который стал родным для Бориса.  Первой школой для Бориса стала русская мужская гимназия 1-го общества преподавателей, которая, однако, вскоре закрылась, и пришлось перейти в частную школу Ольги Эдуардовны Беатер. С 1930 по 1934 год Борис Кривошапкин учился в реальном отделении Рижской городской русской гимназии, где проявил себя не только как способный ученик, но и участник различных общественных и культурных начинаний, в частности, играл в гимназическом оркестре на нескольких музыкальных инструментах, в т. ч.  на балалайке.

По окончании гимназии Кривошапкин поступил на инженерный факультет Латвийского университета, предполагая стать инженером-строителем. В этом же году Борис Кривошапкин вступил в студенческую corp! Fraternitas Arctica!, в которой уже состояли его отец и дядя по материнской линии – архитектор Владимир Максимович Шервинский (1894–1975).

В 1938–1939 гг. Борис Кривошапкин проходил обязательную воинскую службу в Латвийской армии, где служил танкистом.  Завершил службу в звании капрала.

В 1940 году возобновил занятия в университете.

В свободное от занятий время Борис Кривошапкин занимался большим теннисом и помогал родителям строить дачу в Яуногре. Досуг семьи Кривошапкиных-Шервинских проводили весело, собираясь с родственниками и многочисленными друзьями на даче или на рижской квартире.

Во время советской оккупации Латвии вся семья Кривошапкиных 14 июня 1941 года была депортирована в Сибирь. Борис с мамой, младшей сестрой Наталией и средним братом Владимиром были сосланы в Томскую область, где мама и брат Владимир умерли от истощения в 1942 году.  Глава семьи – Михаил Дмитриевич был отправлен в Усольлаг Пермской (Молотовской) области РСФСР и скончался при этапировании в 1943 году.

В 1946 году Борису Кривошапкину удалось отстоять право на продолжение начатой в Риге учебы. Его приняли на 3-й курс  Новосибирского строительного института.

В этом же году его сестре Наталии, в ходе акции по возвращению в Латвию несовершеннолетних детей, удалось вернуться на родину,  где она нашла приют в семье Шервинских.

Осенью 1947 года Борис получил разрешение на поездку в Москву на строительную выставку, посвященную 800-летию города. Оттуда, под чужим паспортом, с большим риском, он нелегально вернулся в Ригу.

В Риге Борис Кривошапкин поначалу жил у Шервинских, так как квартира его родителей и дача были  заняты оккупантами.  В 1947 году Борису удалось восстановиться в Латвийском государственном университете, и в 1949 году он, наконец, получил долгожданный диплом инженера-строителя.

С 1950 по 1957 год Б.М. Кривошапкин­ – преподаватель Рижского сельскохозяйственного техникума, а с 1957 по 1985 год – преподаватель в Рижском строительном техникуме.

Борис Михайлович Кривошапкин скончался 21 октября 1990 года в возрасте 74 лет. Похоронен на Огрском кладбище.

Семья:

Отец – Михаил Дмитриевич Кривошапкин (1892–1943).

Мать – Нина Максимовна Кривошапкина, в девичестве Шервинская (1892–1942).

Брат – Владимир (1923–1942).

Сёстры – Ксения (1917–1918) и Наталия (1931–2021).

Супруга – Майга Кривошапкина (в девичестве Саусиня) (1926–2019) – медсестра Огрского детского туберкулезного санатория.

Дочь – Лиена Ивонна Шервинска (Кривошапкина) (1960 г. р.) – архитектор и художница.

Пасынок – Марис Саусиньш (1955 –2016).

***

Эссе дочери Лиены Ивонны Шервинской, посвященное памяти отца

Мой папа, Борис Михайлович Кривошапкин, родился в 1916 г. в Петрограде (Санкт-Петербурге) и был первенцем в семье молодого честолюбивого инженера Михаила Кривошапкина, только как окончившего Рижский политехнический институт (РПИ) и уехавшего с молодой женой из Риги сперва в Санкт-Петербург на работу в отдел строительства зернохранилищ, затем на строительство элеваторов и зернохранилищ в Саратовскую губернию. Об этом периоде в моем архиве остались выцветшие фотографии, где вся семья заботливо ухаживает за младенцем Борисом.  Насколько мне известно, Михаил Дмитриевич днями пропадал на работе, поэтому он пригласил из Риги в помощь жене и в няньки, свою сестру Александру и брата жены, студента архитектурного отделения РПИ – Владимира Шервинского, крестного отца Бориса. Так на чужбине создалась маленькая семейная идиллия (см.  ниже воспоминания Владимира Шервинского). Примечательно, что именно тогда, Владимир и Александра, ухаживая за Боречкой, полюбили друг друга.

Жизнь в Саратовской губернии была относительно спокойной, только Боречка часто болел, а родившаяся в 1918 г. Ксенечка, к сожалению, умерла от тифа.

Когда Латвия стала независимой страной, семья Кривошапкиных, а также дядя Володя и Александра решили вернуться на родину. Ехали домой всей дружной семьей, и даже с роялем, вывезенным из Риги в 1914 г. Первое время Кривошапкины–Шервинские жили у Барзориных – в семье Елизаветы, сестры моей прабабушки, супруги Дмитрия Кривошапкина. Приходилось спать на полу. 1920 год был голодным, но вскоре ситуация наладилась, Михаилу Дмитриевичу удалось устроиться на работу, и он снял большую квартиру на 5-м этаже на Антонинской улице 15a, а с 1928 года семья жила в 5-комнатной квартире по адресу улица Аусекля 3 кв. 68. Сначала жили вместе с Шервинскими, потом они съехали в отдельную квартиру на том же этаже.

Владимир Шервинский и Александра Кривошапкина обвенчались в церкви во имя св. равноапостольного великого князя Владимира в Дубулты на Рижском взморье, создав свою крепкую семью. Вскоре у них родилась дочь Таня (в браке Упмане; 1921–2005), ставшая впоследствии архитектором.

В Риге мой отец  пошёл в школу. Сперва в гимназию 1-го Общества Преподавателей. Вскоре школу пришлось  поменять  на частную школу Ольги Эдуардовны Беатер, располагавшейся, согласно старой нумерации, в доме на ул. Бривибас 40.

Вскоре Михаил Дмитриевич снял дачу в Меллужи и там, на Взморье,  Борис  познакомился со своим ровесником Олегом Лосским.  Эта дружба оказалась пожизненной. Познакомились они, когда Олег тщетно пытался запустить  в воздух змея. Борис посоветовал змею удлинить хвост, совет сработал, змей запустился, так они и подружились.

В то же время отец Бориса  – Михаил Дмитриевич активно вписался в жизнь Риги не только как инженер, но и общественный деятель. У него был общительный и веселый характер, причем он был очень талантлив, за что не брался, все удавалось. Его приглашали во все русские общества, он соглашался, участвовал везде и был активным во всех организациях. Особенно, он любил участвовать в жизни русской студенческой  корпорации Fraternitas Arctica. Став студентом Латвийского университета вступил в корпорацию и мой отец Борис Кривошапкин. В семье подрастал и второй сын Владимир, который был на 5 лет моложе Бориса, и проявлял таланты фантазёра и хорошего рисовальщика. В 1931 году у Кривошапкиных, на 15 лет позже Бориса, родилась дочь Наталия, в семье ее ласково называли Натуся.

Семьи Кривошапкиных и Шервинских были очень дружны между собой, настолько, что затеяли строить дачи в Яуногре по одному и тому же проекту. Владимир был архитектором, а Михаил –инженером. Дома располагались почти друг напротив друга.

Несмотря на большую занятость, дедушка (Михаил Дмитриевич) успевал работать и в архитектурном бюро своего шурина на Шкюню 13. Туда он привёз из Берлина первую в Риге светокопировальную машину. Кривошапкин и Шервинский работали над общими проектами, дополняя друг друга,  как архитектор и инженер. Михаил Дмитриевич задействовал в работах и старшего сына Бориса, уже студента Латвийского университета. Борис, как практикант, участвовал в строительстве Сигулдского железобетонного моста, а в 1937 г. в строительстве Кегумской ГЭС и др. объектов. 

Праздники проходили весело; вместе устраивали ёлки и семейные карнавалы. В семье был свой домашний оркестр: Михаил Дмитриевич играл на скрипке, Нина Максимовна на рояли, Борис на мандолине, Володя на виолончели. И двоюродный брат Миша Крамп присоединялся к оркестру, играя на гитаре.

Крёстным отцом младшей дочери Кривошаркиных – Натуси стал знаменитый русский художник Н.П. Богданов-Бельский, частый гость в семье.

В моем архиве сохранились студенческие образцово-показательные конспекты Бориса 1935/36 гг. по строительным конструкциям зданий, профессора Пауля Кампе. Все страницы пронумерованы (130 страниц) и оформлены рисунками чертежами, выполненными тушью и цветными карандашами.  Они были выполнены настолько точно и аккуратно, что по ним можно было бы издать учебник.

Во время cоветской оккупации Латвии, 14 июня 1941 года, была осуществлена массовая депортация в Сибирь. Чаша сия не миновала и семью Кривошапкиных. Чекисты, ворвавшиеся в квартиру на Шкюню 13, где в это время жила семья, произвели обыск, но дедушку Михаила дома не застали и вернулись снова, когда дома были уже все члены семьи, и горькой участи высылки в Сибирь никому избежать не удалось.

Про свою жизнь в Сибири мой папа (Борис) рассказывал мало и скупо.  В тех обстоятельствах, как я понимаю, главным было выжить самому, помочь выжить сестре Наталии, при этом сохранить  человеческое достоинство. Борис, оставшись за старшего в семье, старался найти хоть какую-нибудь работу, чтобы прокормить себя и сестру.  Мама и брат умерли от голода в лютом 1942 году.

В 1946 году Натусе удалось-таки выехать в Ригу по программе возвращения депортированных детей.

Борис тоже мечтал вернуться в родную Латвию. Конечно, и в Сибири были красивые женщины, с которыми можно было создать семью и остаться там навсегда, но нет, все мысли были о Риге. Только в 1946 г., когда восстановилась переписка с Шервинскими, он попросил их прислать ему справку из Латвийского университета о его незавершённой учёбе. Так он смог восстановиться в Новосибирском инженерно-строительном институте, поскольку домой в Ригу его не пускали.

В 1947 г. Борису  удалось получить разрешение на поездку на Всесоюзную выставку в Москву в связи с 800-летием города, а оттуда он под чужим паспортом, которым его обеспечил верный друг Олег Лосский, сильно рискуя, вернулся на родину. Жить было негде, пятикомнатная квартира на Шкюню, из которой депортировали в Сибирь, и Яуногрская дача были заняты  чужими  людьми. Приютила Бориса семья Шервинских, там уже жила Натуся. Борис искал работу, устроился преподавателем в Рижский сельскохозяйственный техникум, потом  перешёл в Строительный техникум, где когда-то работали его отец и дед. 

Борис очень хотел жениться, создать семью.  Летом на даче у Шервинских подружился с медсестрой Майгой. Майга Саусиня работала в Огрском детском туберкулезном санатории и жила с мамой и  9-летним сыном Марисом в деревянном доме-общежитии санатория, рядом с дачей Шервинских. Оба были неутомимыми романтикам. Майга – знаток тонкостей латышского языка и литературы, папа – любитель русской классики. Им было о чем поговорить и помечтать. После долгих прогулок на природе и разговоров, они решили пожениться, там же в Яуногре сыграли свадьбу. После года семейной жизни появилась  я.  Жили в  маминой квартирке в общежитии – в одной комнате и веранде. Там же жила и Наталия с семьей, которая окончив Латвийскую сельскохозяйственную академию  (факультет технологии пищевой промышленности) вышла замуж и родила дочь Виту. 

Папа, работавший преподавателем в Рижском строительном техникуме, написал заявление о предоставлении ему квартиры и когда пришла комиссия по жилищным вопросам, то ужаснулась от условий  жизни двух молодых семей.  Папе  выделили одну комнату в коммунальной квартире на улице Сколас 38, с окнами, выходившими на Первую городскую больницу. Мы переселились туда, где уже жили две семьи.

Натуся устроилась работать в Проектной конторе Рижского молочного комбината, и через какое-то время получила двухкомнатную квартиру в Кенгарагсе (район Риги).

Я пошла учиться в 10-ю среднюю школу. Папа понимал, как для меня-первоклассницы важна первая учительница, и из двух классов он выбрал тот, где была замечательная учительница начальных классов Ася Дмитриевна Булычова, о которой у меня остались самые лучшие воспоминания.

Через пять лет, стоя в очереди на квартиру,  мы получили отдельную 3-х комнатную квартиру с лоджией в панельном доме “китайской стене” на улице Лубанас, за железной дорогой. Несмотря на дальний район и путь домой через железнодорожные пути, мы были счастливы.

В 10-й школе у меня была близкая подруга Елена Деревянко, семья которой тоже получила новую квартиру в Кенгарагсе, и она перешла в 65-ю среднюю школу, а папа, понимая, как важна пусть детская, но крепкая дружба, договорился, чтобы и меня взяли в ту же  школу,  хоть это и было далеко от нашего нового места проживания.

Папа продолжал работать в Строительном техникуме (РСТ), где проработал больше двадцати лет. Он был талантливым  преподавателем и воспитателем.  На его счету более пяти выпусков.

Он всегда мечтал о музее. Прадед по бабушке – Макс Шервинский был директором Немецкого ремесленного училища, будущего прообраза РСТ (см. приложение). Папа продолжал ездить в техникум даже будучи на пенсии и собирал материал для будущего музея. И музей появился, но уже после его смерти.

В начале 1970-х годов родители затеяли строить дачу. Это был  один из поводов собирать родственников и друзей на природе, а папе давал возможность реализовать свои инженерные способности,  маме же – создавать свой идеальный  сад. Все мои детские и отроческие годы прошли там. На даче организовывались детские кукольные театры, дни рождения, празднования Лиго, субботники. Традиции сбора родственников, которые ранее были в семье у дедушки, продолжились.

В родительской семье я была поздним и долгожданным ребенком. Когда я появилась на свет папе было 45, маме – 35. С папой у нас сложились очень трогательные и нежные отношения, я всегда ощущала его любовь, неизменное присутствие, даже когда его не было рядом, безмолвную преданность семье и защиту. Свое свободное время он всегда проводил на даче, что-то строя,  ремонтируя, слушая радио. Я всегда мчалась туда, на встречу с ним, особенно, когда мне нужна была поддержка и дружеское плечо, и  я всегда это получала. Его присутствие было с позитивным настроем, с тонким чувством юмора, выравнивавшим мою импульсивную природу, оно не было контролирующим, осуждающим, наоборот, поддерживающим и любящим.  Он никогда не позволял себе проявлять плохое настроение, был немногословным, но очень метким в разговоре и советах.  Дома у нас всегда было уютно, можно было спрятаться от жизненных невзгод. Это была тихая уютная гавань  для меня и моих друзей.

Мама была под стать отцу, позитивно настроенная, и всегда поддерживавшая огонь и уют в семейном очаге. У нас на кухне всегда что-то готовилось, скворчало, жарилось, парилось и  все приходившие ко мне друзья приглашались в квартиру только  через кухню. В студенческие времена я с подругами любила путешествовать по просторам СССР, и у меня было много друзей, которые неожиданно могли наведаться в Ригу, и всегда могли у нас переночевать. Родителями это только приветствовалось.

Папа всегда относился ко мне и моим идеям с большим уважением, как и к идеям мамы. В его жизни мы были главными ценностями. Если я задумывала перестановку, он говорил, сделай проект, начерти, я соберу материал и реализую твои идеи. Так и было!  Мы с мамой у него были как принцессы, всегда окутанные заботой, вниманием и любовью.

Мои юношеские годы пришлись на сравнительно либеральные брежневские времена. Но папа никогда не рассказывал о дедушке, который несомненно был одним из ярких представителей русской интеллигенции в довоенной Латвии. Это было табу, даже работая в РСТ, он долгое время  ощущал на себе  пристальное внимание со стороны органов власти, поскольку в свое время был репрессирован. Он не хотел, чтобы это хоть как-то коснулось меня. Я была обычным советским пионером, потом комсомолкой, но партия и политика меня не интересовали, я с юности была увлечена искусством.

Повзрослев, я поступила на Архитектурный факультет Рижского политехнического института (РПИ, ныне Рижский технический университет). Стала архитектором, а в свободное время занимаюсь живописью.

Родители состарились, у папы были проблемы с сердцем, но он никому не жаловался. Однажды, он  пошел в поликлинику  измерить давление и сделать кардиограмму. По ее результатам,  его  тут же увезли в больницу и прописали постельный режим, не позволяли даже утреннюю зарядку, которую он делал каждое утро.

 Когда он вышел из больницы, я прибежала домой после своих архитектурных  работ, папа слабый, переобувал  в коридоре обувь. Завидев меня, он радостно сказал:  Вот здорово и Лена дома! Это была наша последняя встреча.

Вечером он уехал на дачу, а я готовилась к дню рождения подруги Тани, поехала в город за цветами. Это был неприветливый ветреный осенний день – 21 октября 1990 года. Днем зазвонил  телефон и раздался голос Сергея, мужа двоюродной сестры Виты, дочери Натуси. Он тихо произнёс: ”Только не волнуйся... твой папа умер”.  Они с Витой заехали в Парогре и застали моего папу сидячим, уже бездыханным, рядом с ним работал радиоприёмник. Я весь вечер проплакала.

Отца со всеми почестями похоронили по корпорантским традициям. Об этом позаботился внук Владимира Шервинского – Эйженс Упманис, который будучи филистром, вместе с моим отцом содействовал восстановлению студенческой corp! Fraternitas Arctica! Это было за полгода до того, как Латвия вновь стала свободной.

От дедушки папа унаследовал тонкое чувство юмора, оптимизм и особое инженерное мышление, рассчитывал ситуацию на два шага вперед, как в шахматах. Так мне на 16-летие он подарил вязальный станок, на котором мы с двоюродной сестрой Витой, дочерью Наталии, долгое время вязали себе и другим свитера,  платья и другие вещи.

В Сибири, когда после долгих месяцев тишины и молчания, моему папе удалось наладить связь с Шервинскими, и те прислали денег для его поддержки, папа купил аккордеон, играя на котором на танцевальных  вечерах подрабатывал музыкой и приносил людям радость.

Своё рыцарское благородное отношение к людям, привитое в семье, а позже и в корпорации, он пронес через всю жизнь.  Он старался применять их обучая студентов ремеслу, будучи  преподавателем в РСТ.  Всегда следовал Божьим заповедям, хоть и не считал себя верующим человеком.

 Более доброго, надежного друга и благородного человека я в своей жизни не встречала.

Из воспоминаний Владимира Шервинского

(из альбома семейного архива Кривошапкиных)

Крестины

1916 г.

Из Петербурга пришла радостная новость, у Нины родился сынок-первенец, и мне предлагалось быть крестным, если приезд в Петербург сложится для меня возможным, в крайнем случае обещали записать меня заочно. Это первый мой крестник! Мне надо ехать во что бы то не стало! С моим десятником Далбоновым я договорился и помчался в Ригу к начальнику.  Он к моему желанию отнесся благосклонно, и поезд уже мчал меня в Петербург, куда я должен был успеть вовремя.

Жили Кривошапкины в это время на Васильевском острове № 19A кв.72. Да, я приехал вовремя, накануне назначенного дня крестин и все наши были очень обрадованы моему приезду. Красивый, со жгучими черными волосами и бородой батюшка совершил обряд. Два дня я провел в Петербурге, посетил наших старинных друзей Владимировых и вернулся в Ригу на работу.

Прогулки с Боречкой

Апрель 1918-1919

Боречка все продолжает болеть, из Алтаты он привез брюшную желудочную болезнь, было ему 3 годика, и он до того ослаб, что отказывался ходить.

Свежий воздух ему был очень нужен. Каждый раз, когда приезжала Санечка, мы выходили гулять.  Нам Боречке, конечно, хотелось сделать полезное, но хотелось и под этим благородным предлогом и погулять вдвоем. Боречка был легкий, как перышко, я его брал на левую руку, он правой охватывал мою шею, и мы втроем отправлялись на прогулку. Вдоль железной дороги был наш любимый путь. По высокой насыпи мы выходили к мосту, перед нами открывался вид вдаль, а под насыпью внизу была сосновая роща, где мы на Рождество брали ёлку. Весело Боречка щебетал, все время помахивая левой рукой, показывая куда-то вдаль и рассказывал нам, что видит. А над нами знакомые добродушно подтрунивали, говоря: “Хорошая пара с ребенком.” Прогулки эти хорошо действовали на Боречку, и он хоть очень медленно, но начал попровляться.

 Об аресте Кривошапкиных в 1941 году

13 июня вечером все обратили внимание на то, что на перекрёстках было большое скопление грузовых автомашин.

И только 14 июня утром уже не слухи, а прямые указания, рассказы, что ночью взят такой-то со всей семьёй, такой-то, и всё больше и больше. Вся Рига притихла, все ходили мрачные, как тени, а вечером у нас на квартире раздался телефонный звонок. Миша (Михаил Кривошапкин) просил срочно принести его чемодан, почему-то находившийся у нас, а также верёвки для перевязывания вещей. Всё было ясно, значит ворвались и к ним на квартиру. Молча мы взяли чемодан, положили в него кое-какие верёвки и спешным шагом направились на Сарайную улицу (ул. Шкюню). На квартире был полный хаос, стояли наполненные мешки, всюду валялись вещи, а в столовой за столом сидело трое мужчин, что-то писали, а около дверей стоял милиционер. Потом выяснилось, что гости явились к нему на квартиру уже ночью, но в Риге был только Боря (старший сын Кривошапкина), и гости, обходя все комнаты, заявили, что ищут каких-то посторонних и удалились. Увидев, что дяди Миши (так в семье Шервинских называли Михаила Кривошапкина) нет, они поехали в Огре, но прибыли туда только тогда, когда дядя Миша уже успел уехать в Ригу.  «Ничего», заявили они, «возьмём семью, а он, узнав об этом сам появится», и когда дядя Миша, действительно, пришёл на квартиру в городе, его уже там ожидали. Нина (супруга Михаила Кривошапкина) металась из комнаты в комнату, от шкафа к шкафу, не зная, что взять, что уложить, и то и дело хватала совершенно ненужные вещи, ведь времени дали только два часа и количество багажа сильно ограничили. Сбегал я ещё к Панкратовым, жившим тут же поблизости, на Малой Кузнечной – Маза Калею), за верёвками. И кое-как к назначенному сроку всё было готово.

Перецеловались мы все крепко крепко, но не знали мы, что с Мишей, Ниной и Володечкой мы видимся в последний раз.

Из альбома Бориса Кривошапкина, приготовленного для создания музея РСТ 

Amatu biedrība Rīgā

Рижское ремесленное общество основано в 1856 г.

В 1872 г. общество решило заботиться о ремесленном профессиональном образовании и основало ремесленную вечернюю школу под руководством О. Пельхау. Ремесленная школа, как впоследствии и техникум готовила десятников, по современному  – мастеров.

В 1890 г. в ней было 363 учащихся

В 1904 г. –  1017 учащихся (в том числе и Мелкерт – наш бывший мастер.

В 1912 г. –  1218 учащихся (в состав входило 62,7% латышей, 21,3 % немцев, 5,3 % русских, 10,7% поляков, эстонцев, евреев, литовцев.

В 1912 г. школа перешла в ведение городского управления.

Школа находилась сначала на Театральном бульваре 11 (ныне бульвар Аспазии), а в 1912 г. перешла в специально построенное здание на  улице Гайзиня 3, тогда Суздальская улица 3, построенное по проекту архитектора Алфреда Ашенкампфа (1858–1914).

Из дневника Бориса Кривошапкина

3 августа 1935

Выехал на велосипеде из Огер (Огре – ред.) утром в 10.30. Доехал до Скривери не останавливаясь, не сворачивая с шоссе. Позавтракал в Lieljumprave (в Юмправе – ред.) и посетил имеющуюся здесь лютеранскую церковь. В Скривери на пароме переехал в Jaunjelgavu (Яунелгава – ред.) Город выглядел больше чем Огер, здесь три церкви и множество торговых лавок. Мостовая ужасная для велосипедистов, состоит из мелких булыжников. Обедал в лучшем ресторане, в котором оказались только  цвибельклопс (луковый клопс – ред.)  и карбонад, съел цвибельклопс с огурцами, стоил целый лат.

Фотографировал окрестности, дома и красивые места, но закончилась пленка, прикупил для дяди Володи (Шервинского –  ред.) открытки, которые продавались в писчебумажном магазине. Поехал обратно в Скривери, ничего особенного не увидел, не больше Огера. Зато от Скривери уже начались красивые места с видом на Двину (Даугаву – ред.) Особенно, возле Кокенгаузена (Кокнесе – ред.), где развалины замка и водопад. Речку Персе посмотреть не удалось, так как приехал в Кокенгаузен поздно, после восьми часов, поехал прямо к Ласману. Хозяйка была занята хозяйственными работами. У Ласманов тихо работало радио, хотя оно и с громкоговорителем. Проехал за первый день 80 км, устал, спал не особо хорошо.

 4 августа

Встал в 7.30 утра. В девять выехал. Заехал к папиным знакомым, где меня любезно угостили чаем и сделали бутерброды. По дороге в Плявиняс стала подводить велосипедная цепь, я ее снял и снова одел, до Плявиняс она больше не капризничала. В Плявияс написал открытку маме. В 2 часа дня приехал в Крустпилс, поел, осмотрел станцию и на пароходе отправился в Якобштадт (Екабпилс – ред.). В Якобштадте увидел целых пять церквей, одна из них православная. Купил для дяди Володи открытку. Отправился на станцию и прокатился на очень интересном узкоколейном поезде в маленьком пассажирском вагоне, у поезда ширина рельс – 600 мм. Из Якобштадта поехал в Крустпилс, где осмотрел замок. Поехал дальше, чуть передохнул, как вдруг на небе показались большие дождевые тучи. Я прибавил скорости, но избежать сильного дождя не удалось. Задняя шина стала спускаться, и педаль на оси освободилась. Придется купить новую, если достану. Приехал в Ливаны в восемь часов вечера. Осмотрел станцию, нашел школу, переночевал в ней. В комнате, где я ночевал приятно пахло, там хранился мёд. Но оказалось, что туристическое общество не позаботилось прислать простыней и одеял, хорошо, что заведующий дал мне сам. Выспался хорошо, собираюсь в дорогу.

5 августа.

Поставил на велосипед новую педаль. По дороге из Ливаны был на Schlossberge (вероятно, имеется ввиду городище в Ерсике – ред.).  Осмотрел православную церковь, потерял винт от сидения велосипеда, ко всему еще  начался сильный дождь. Я спрятался у проповедника Магдаленской (римско-каталической) церкви. Прибыл в Двинск (Даугавпилс –  ред.) в 19.00, Нину (двоюродная сестра по отцовской линии) не застал, она в Стропах (пригород Даугавпилса –  ред.), а тетя Лида (сестра папы)  дежурила в церкви и впустила меня. От Рости (Ростислав Чернобаев – друг по гимназии) письмо лежало на столе, где сообщалось, что он не сможет ехать.

6 августа.

Из-за сильного ветра выехал в Стропы на автобусе. Митю (двоюродный брат по отцовской линии) еле узнал, оброс бородой и усами. Днем шел дождь, вечером мы поднялись на Лысую Гору. Ночевал в Двинске.

7 августа.

Купил винтик для велосипеда. Сьездил в Vilkmuižu и на литовскую границу по хорошей дороге. По дороге открылся красивый вид на Двинск дальше великолепные виды на Литву,  был в Гриве (в то время отдельный город, не входивший в состав Даугавписа – ред.), домой к Крампам (семья Лидии, сестры папы) приехал в 19.00. Нина в церкви. Я тоже пошел в церковь и передал ей письмо от мамы. Сегодня я проехал 52 км.

8 августа.

Ехал в Боровку навестить  Веру Адамовну (знакомая родителей) она живет на даче у священника отца Михаила. Меня накормили и уговаривали остаться на ночевку. Но я поехал в Briģene и Kumbuļi, (усадьбы –  ред.) насмотрелся красивых видов с гор  на озера. Приехал обратно в Двинск к 9 вечера, сегодня проехал 85 км .