Рижский архив Каллистрата Жакова
Светлана Ковальчук
Россия и Балтия. Войны, революции и общество. - Москва, издательство «Наука», 2008. Выпуск. 5. С. 185 - 210. (сокращенный вариант)
«Одни называли меня искателем правды, другие –
авантюристом,
третьи
– политическим деятелем, самым ловким и
искусным,
четвертые
– несчастным, пятые сумасшедшим»
«Впрочем,
человек не может знать ни причин своего
появления,
ни цели своего существования. Узлы бытия
не
в наших руках, мы видим только как клубок великой
жизни
развертывается»
К.Ф.Жаков «Сквозь строй жизни»
«Вся моя жизнь – скорбь, но ничто не сравнится с печалью последних лет». Это строки из письма профессора Санкт-Петербургского Психоневрологического института Каллистрата Фалалеевича Жакова (1866 – 1926), последние девять лет жизни которого неразрывно связаны с Прибалтикой. Возможность приоткрыть некоторые подробности жизни Жакова в Латвии предоставляет Латвийский государственный исторический архив, хранящий документы «Общества лимитивной философии Латвии». В этом фонде содержатся оригинальные лекции, небольшие по объему литературные произведения, письма К. Ф. Жакова. Конечно, это всего лишь часть, возможно даже, что незначительная, архивного наследия профессора. Большая часть его рукописей отошла его наследникам — супруге Алиде Каролине Приеде, подруге последних дней Марии Заринь, Эрнесту Барону, «Обществу лимитивной философии Латвии» — и в итоге безвозвратно утратилась для культуры Латвии.
Итак, взявшись в очередной раз писать о поэте, писателе, этнографе, философе, неутомимом путешественнике Жакове, мне не хотелось пересказывать уже ранее написанное о нем, тем более во всех деталях и тонкостях раскрывать суть его философских воззрений. Об этом достаточно написано. Знаток истории русской культуры Ю.И.Абызов опубликовал список работ К.Ф.Жакова, изданных на русском языке в латвийский период жизни, киевский автор Сергей Белоконь собрал интереснейшие материалы из жизни философа. Да и автору этих строк не раз довелось писать о философе[1]. Мною на сей раз скорее двигало желание прояснить окружение Жакова: ведь годы, которые ему судьба отмерила провести в Латвии, Риге, годы полные драматических событий, он находился в окружении латышей.
Давпон, Киев, Петербург
Вот некоторые черты биографии зырянского самородка, как Жакова называли в печати. Он поистине обладал многими талантами, дававшими ему возможность овладеть многими науками и языками. Происходил Каллистрат Фалалеевич из многодетной крестьянской семьи из глухой деревушки Давпон, затерявшейся в Вологодской губернии. Где только не овладевал премудростью молодой Жаков, мечтавшему о светлой доле ученого мужа! Сколько учебных заведений пришлось пройти, чтобы в 30 лет получить наконец-то заветный аттестат зрелости, открывший заветную дорогу в университет. Вначале был с 1896 года университет св. князя Владимира в Киеве, где мучительно долго пришлось выбирать между философией и астрономией, математикой, биологией. Но любовь к философии оказалась сильнее. Вскоре Жаков перевелся в 1899 году в Санкт-Петербургский университет.
Поступив в столичный университет, Жаков обрел душевное равновесие, может быть, видимое, но все же равновесие. Чувство стабильности обеспечивала семья: вторая супруга Глафира Никаноровна (урожденная Николаевская), дочь Евгения и сын Вадим[2]. По окончании университета его ждало чтение лекций в средних учебных заведениях, защита научных работ. В 1907 году с открытием Петербургского Психоневрологического института, который возглавил выдающийся ученый Владимир Михайлович Бехтерев, Жаков получил должность профессора и возможность вплетать в курсы своих лекций идеи лимитивной философии (или философии бесконечно малой величины). В лекциях Жакова присутствовало наступательно критичное отношение к системности и научно утонченно разработанным гносеологическим идеям Канта. В юные годы Каллистрат Фалалеевич даже выпил раствор сулемы от невозможности осмыслить, принять, или, наконец, «смириться» с кантовой «вещью в себе». Ведь идеи Канта с 1781 года — с года опубликования в Риге первой книги т.н. критического периода «Критики чистого разума» -- всегда встречали как восторг почитателей, так и поток критических отзывов. Романтики Йенской школы, а также представители классического немецкого идеализма И. Г. Фихте, Ф. В. Й. Шеллинг, Г. В. Ф. Гегель были в ряду мыслителей с известной долей критицизма относившихся к идеям Канта. В России у философии Канта были свои критики и сторонники. Дерзость Жакова состояла еще и в том, что он, возможно, поступил в Петербургский университет с целью громить философию Канта. Стены Петербургского университета служили оплотом философии Канта: профессор А. И. Введенский ревностно защищал имя кенигсбергского мыслителя и неокантианцев вообще (Г. Когена, П. Наторпа, Г. Риккерта, Э. Кассирера), воспитывал последователей их идей [3].
Авторитет и влияние российского неокантианца профессора А. Введенского Жаков, увы, не смог поколебать. Каллистрат Фалалеевич пошел иным путем. В своих работах Жаков всячески стал подчеркивать, что вся логика историко-философского процесса неумолимо подчинена одной цели – подтвердить философии дифференциального исчисления, или философию бесконечно малой величины, или философию лимитизма Жакова. С ним не спорили, не вступали в диспуты, заведомо зная бесплодность такого диалога!
Жаковым двигала благая научная цель: фактически следуя по стопам Френсиса Бэкона, он ратовал за создание современной версии натурфилософии, прочно опирающейся на современное естественнонаучное знание (физику, биологию, математику, астрономию). Более того, Жаков провозглашал о создании им метафизики как всеединой «вселенской совершенной гипотезы». Заявленные намерения, увы, по большей части так и остались невоплощенными идеями.
И, наконец, он во всеуслышание объявил о наступлении эпохи «новой, эволюционной, иррелигиозной религии», что не способствовало прибавлению числа рядов его сторонников [4]. Как экстравагантная интеллектуальная выходка воспринимался следующий поворот философии Жакова — на место христианского «Бога Живаго», Троицы Единосущной — Каллистрат Жаков предлагал фактически возвести Потенциал мира – бесконечно малую цифирь[5]! Вселенная, по предложению Жакова, должна была восприниматься как нерукотворный храм, в котором иконостасом служит звездное небо.
По природе своей, бурная, мятущаяся, неуемная жаковская натура не обладала способностью к поиску золотой середины. Он всегда ощущал жизнь как великую трагедию, проживал свою единственную, Всевышним дарованную, жизнь как трагедию. Об этом он впервые написал в 1912 году в романе «Сквозь строй жизни»: Трагедия жизни, — писал он, — самая верная, неотлучная возлюбленная моя. Я философ, а философия ныне не в моде. Вот первая трагедия. Я хочу помочь зырянам, но не имею никаких средств на это. Вот вторая. Я люблю астрономию. Но ею заниматься я не могу. Такова третья трагедия. Я — писатель, но сказочник, и никому не нужен я. Еще трагедия есть — трагедия жизни. Я придавлен этими трагедиями»[6].
В стенах Петербургского Психоневрологического института -- уникального учебного заведения Каллистрат Жаков снискал себе славу и любовь студентов. Несомненно, в его личности было нечто такое, что поражало его почитателей до глубины души, увлекало и впечатляло. Жаков -- 11-й ребенок в крестьянской семье из вологодской глуши, стал столичным профессором! Он добивался права, нет, требовал, уважения своего права быть самим собой. В предреволюционную, бурлящую эпоху это привлекало молодежь – студенческое общество печатало и распространяло философские книжки любимого профессора. Его скромная квартира на Большой Гребецкой, дом 47, по воскресеньям гостеприимно открывала двери для проведения многочасовых семинаров и бесед на всевозможные темы. Наверняка, латышские студенты, обучавшиеся в Психоневрологическом институте, присутствовали на этих семинарах и внесли свою лепту в распространение идей профессора Жакова. Небольшая работа «Kas ir filozofija?» появилась в латышском переводе еще в 1914 году.
Наряду с даром оратора, темпераментного лектора Жаков «страдал» пристрастием к сочинительству. Еще в середине 90-х годов XIX века его охватил «недуг», скорее, «наполовину сумасшествие». Это «душевное нездоровье» он еще определял как неискоренимую, непобедимую, «несчастную страсть к писательству»[7]. Эта страсть принесла результаты. Почти каждый был ознаменован, не беря в счет отдельные публикации, достойной литературной, философской монографической публикацией: «На севере в поисках за Памом Бурмотом» (С-Пб., 1905 г.), «Понятие предела в математике» (С-Пб., 1905 г.), «Очерки из жизни рабочих и крестьян на севере» (С-Пб., 1906 г.), «Принцип эволюции в гносеологии, метафизике и морали» (С-Пб., 1906 г.), «В хвойных лесах» (С-Пб., 1908 г.), «Под шум северного ветра» (С-Пб., 1913 г.), «Гипотеза, ее природа и роль в науке и в философии» (С-Пб., 1915 г.). Главным литературным произведением стал увлекательный автобиографический роман «Сквозь строй жизни», выходивший частями в Петербурге с 1912 по 1914 год. Этот роман завоевал признание критиков и читателей. Секрет успеха предвоенного романа Каллистрат Фалалеевич в описании длительного путешествия, которое он предпринял в 1912 году: страстный путешественник он исходил, изъездил необъятные просторы Российской империи, Китая, Японии. Мучительное свойство к перемене мест, незабываемые впечатления от поездок рождали литературные произведения – рассказы, сказки, поэмы, былины, стихи, но и становились основой научных изысканий в области этнологии, этнографии. Так в 1901 году за этнологический очерк о зырянах Жаков получил большую серебряную медаль Русского географического общества.
Псков, Юрьев, Валк, Рига
Все нарушилось в жизни Жакова на рубеже 1916--1917 годов — молодая девушка Алида Каролина Приеде вошла в его жизнь. Бурные перемены принес и 1917 год: отречение от престола Николая II, Февральская революция, крутые перемены в политической жизни России в октябре того же года, гражданская война, наконец, закрытие Психоневрологического института.
В конце мая 1917 года Жаков выехал, как он сам предполагал, на недолгое время в Лифляндию (Видземе) для личного знакомства с родителями его новой избранницы. И, как оказалось, навсегда покинул Петербург, безвозвратно утратил Родину. Семья Приеде пришла в негодование, узрев воочию объект страстного увлечения дочери: отец Алиды и бородатый петербургский профессор Жаков были примерно одного возраста. Окончательный разрыв отношений Алиды Приеде и Жакова с ее родителями был неминуем.
Скитание по городам ожидало Каллистрата Фалалеевича и Алиду: Псков, Юрьев, Валк, Рига – вот наиболее крупные пункты их географических перемещений с лета 1917 до глубокой осени 1921 года, когда он окончательно поселился в Риге. Его дар писателя, философа, темпераментного преподавателя оказались почти невостребованными. Жалкий быт, почти нищенское существование, боль за оставленную в Петербурге семью, неспособность устроить отношения с молодой супругой и тяжелая, неизлечимая болезнь только омрачали картину на протяжении последующих девяти лет.
С декабря 1917 года до середины июня 1919 года Жаков проживал в Пскове. В этом городе в 1918 году родилась первая дочь Алиды и Каллистрата Фалалеевича — Райда. Страницы жизни псковского периода подробно описал некогда псковский учитель математики Эмилий Иванович Гросвальд. Он стал с того времени преданным другом Жакова, его небольшое воспоминание сохранилось в делах фонда «Общества лимитивной философии» ЛГИА. Гросвальд вспоминал: «В обобщающей силе лимитизма мне очень скоро пришлось убедиться на лекциях профессора по высшей математике, которые он начал читать в конце января 1918 года. Аудитория состояла из гимназисток V и VI класса Псковской Мариенской Женской гимназии, одного юриста, моей жены и меня. Лично для меня эти лекции были откровением. Вопросы, которые в течении 20 лет слишком меня занимали по математике, которые возникли у меня еще в период студенчества и за разрешением которых я напрасно обращался к профессорам математики, стали мне понятными в освещении лимитизма с точки зрения существа уже после первых лекций. Но меня больше всего поразил факт, что гимназистки, которые обычно хромают по математике, стали понимать профессора Жакова, да еще по предмету высшей математики. (…) Профессор Жаков подобно Прометею, похитившему с неба священный огонь в соломинке и перенесшего его на Землю, низвел высшую математику с недосягаемых высот в понимании юниц. (…) Во время оккупации Пскова немцами, большевиками, а затем войсками северо-западного правительства, профессор Жаков только изредка выступал публично. У нас образовался в Псковском коммерческом училище интимный кружок слушателей, где профессор читал обычно одну лекцию в неделю. Все это произошло в промежуток времени от 24-го февраля 1918 года – момента вступления во Псков немцев и до середины июля 1919 – времени переезда профессора из Пскова, занятого северо-западным правительством, в Юрьев в Эстонию».
С июня 1919 года – начался т.н. Юрьевский (Тартуский) период Жакова. Он в течение двух учебных семестров читал лекции по логике и гносеологии на историко-философском факультете университета[8]. Гросвальд последовал за Жаковым в Юрьевский университет, посещая лекции и воскресные философские штудии. Но к концу учебного года последовали неурядицы с университетским руководством в Юрьеве. Жаков уехал в Ригу в надежде получить профессору в Латвийском университете. 16 июля 1920 года в 41-й аудитории была прочитана пробная лекция. Текст этой лекции хранится в архиве, напечатан и в посмертном сборнике его работ[9]. Увы, лекция не произвела должного впечатления. В сентябре руководство факультета в лице профессора Эндзелина официально сообщило Жакову о своем отказе в профессуре. Что же в философских воззрениях Жакова вызывало известное недоверие, настороженность вначале со стороны руководства Юрьевского университета, позже, со стороны Латвийского?
Можно задавать нескончаемые вопросы: почему Жаков не был принят в университет. Ведь в нем успешно читали лекции по праву, медицине, литературе российские эмигранты. Неспособность Жакова вживаться в новые жизненные условия, изменяться и приспосабливаться, вливаться в новую научную среду? Он гордо нес свое право быть самим собой?! Та завидная упорность, с которой он, вместо объявленных лекций, читал лекции по лимитивной философии в Тарту, позже в Риге, была встречена в штыки. Если ректор Петербургского Психоневрологического института академик В. М. Бехтерев, зная строптивость характера, просил Жакова: «Не дави студентов своей лимитивной философией!» А Жаков все равно «давил». И ему прощалось. Лимитивная философия в Тартуском и Латвийском университетах не прошла!
Увы, Латвия, Эстония не стали для Жакова теми странами, из которых его имя вернулось в Россию в конце 80-х годов 20 века, как открытие, как некий научный, философский брэнд. Как возвратилось в Россию имя помощника Жакова по разным экспедициям Питирима Сорокина, уроженца все того же зырянского края. (Кстати сказать, П. Сорокин был известен в Риге до 1914 года, поскольку здесь печатались его «пятикопеечные» брошюры по социологии.) Имя Сорокина «вернулось» на родину как имя классика американской социологии[10]. Как вернулось имя Льва Платоновича Карсавина, ставшего классиком литовской философской мысли. И здесь сокрыта, как мне думается, не столько вина эстонской и латвийской научной общественности, сколько проблема и самого Жакова, в его интеллектуальной неспособности на закате своей жизни убедить многих своих слушателей в том, что его философские идеи дают более широкие познавательные горизонты, нежели критическая философия им столь нелюбимого Иммануила Канта.
Да, Жаков потерпел неудачу в Латвийском университете! Как свидетельствуют документы архивных дел, провал в стенах университета хоть в какой-то мере был морально компенсирован Жакову со стороны его друзей, почитателей его научных и писательских дарований. Сделала это инициативная группа под руководством верного Эмилия Гросвальда, который к тому времени вернулся на жительство в Латвию. В первом протоколе собрания инициативной группы написано, что собрание состоялось 10 сентября 1920 года в здании бывшей Ломоносовской гимназии (Рига, бульвар Райниса 29). Интересно отметить, что подавляющее большинство членов общества составляли латыши. На этих потрепанных временем страницах зафиксированы члены общества и суммы внесенных ими взносов. Среди 27 имен Гросвальд Эмилий и Дагмара, Штаммерс Отилия и Эрнестс, Буцлерс Мартиньш, Приеде Валдемарс, Задерс Виллис, Резевских Рейнхолдс, Текмане Любовь, Дикман Элизабета, Соткинс Дмитрий, Шлессерс Петерс и др. Итак, в тот день присутствовал 31 человек, включая самого Каллистрата Фалалеевича Жакова.
С кратким докладом о сущности философии малой величины или философии лимитизма выступил Э. И. Гросвальд, обосновавший необходимость создания общества. По мнению Гросвальда, в качестве целей общества должно выдвинуть следующие: 1. изучение философии лимитизма; 2. распространение в народе этого учения; 3. создание во всех городах мира кружков лимитистов для соединения добрых людей; 4. соединение науки и религии, интеллигенции и народа; 5. создание новой моральной расы. Поистине грандиозность целей общества сплотила только небольшой кружок почитателей Жакова. Среди его членов, как писали в газете, он действительно «пользовался безграничным уважением, близким к возведению его учения в культ»[11]. Среди членов общества оказалась Мария Яковлевна Заринь. Юридически оформить общество удалось только к концу 1921 года, когда в административном отделе Рижского окружного суда был окончательно согласован и утвержден его устав. Активная, деятельная пропаганда идей философии Жакова фактически началась только с февраля 1923 года.
Через несколько дней после учредительного собрания по созданию «Общества лимитивной философии» в сентябре 1920 года Каллистрат Фалалеевич покинул Ригу. С начала 1921 года Жаков поселяется на жительство в Валке в его эстонской части. Как написано членами редакционной комиссии в предисловии сборника статей Жакова: «Пришлось теперь уже бедствовать на старости лет. Жил он в это время на чердаке и некоторую поддержку находил среди эстонских офицеров местного гарнизона, которые интересовались идеями лимитизма и занялись его изучением под руководством К.Ф. Жакова. Но жизнь была тяжелая во всех отношениях»[12].
Еще раз обращусь к письму Каллистрата Фалалеевича, строками из которого начала эту статью: «Вся моя жизнь — скорбь, но ничто не сравнится с печалью последних лет». Это строки из письма Жакова, отправленного 14 сентября 1921 года из Валка, где он проживал по улице Пушкинской 13. Адресовано письмо газете „Pēdējas zinas” («Последние известия»). Жаков далее писал: «Я считаю свою жизнь свою уже ликвидированною. Мне 55 лет. Я стар и болен. Неизъяснимая тоска сжимает душу мою, ибо погибло все вместе с Родиной. Не зная, сколь долго протянутся еще дни мои, подвожу итоги – дней и помышлений моих. Всю жизнь думаю я о философии и развил многогранное миропонимание с премудрым первовозможным в основании [лимитизма]. Но не спас я никого этим. Если многоуважаемая газета сочтет для кого-нибудь полезным вспомнить жизнь мою, то я посылаю краткую биографию (…) и перечень моих книг, изданных в свое время. Если редакция найдет нужным напечатать мою биографию и перечень книг, то желательно было бы к 1 – му октября. Все же это я делаю из уважения к газете и по желанию моих друзей и учеников».
«Злой гений» Э. Э. Барон
На рубеже 1921/1922 годов вокруг Жакова стал активно суетиться знакомый, будто его бывший студент из Психоневрологического института Эрнест Эрнестович Барон, оставивший о себе, к сожалению, недобрую славу[13]. Согласно, паспортным данным, Барон получил документ 2 июля 1921 года. Основанием для выдачи паспорта значился документ, выданный руководством лагеря для военнопленных и беженцев. В графе «место рождения» было написано Шлокская (Schlokenbekas) волость, Тукумский уезд, в графе «национальность» значилось латыш, по вероисповеданию он принадлежал к Евангелически-лютеранской церкви. Э. Барон был женат на Анне Барон, официальных детей не имел[14]. А вот в графе «род занятий» Э. Барон прописан «философом, профессором». Только когда, где, кто и за какие заслуги присвоили Барону профессорское звание, осталось для истории загадкой. Хотя Барон утверждал, что окончил два факультета – математический и философский, один в России, а другой в Западной Европе[15].
Итак, Э. Э. Барон устроил профессора Жакова в учебное заведение, входившее в ведение Министерства образования Латвии — Рижский английский педагогический колледж (бульвар Райниса, 29). Жакову в декабре 1921 года предложили чтение лекций по логике, индийской философии (впрочем, замененные на лекции по английской литературе). Увы, благие намерения Барона нарушил сам Жаков. Как писал директор колледжа Август Рейнгольд в письме от 28 февраля 1922 года, «хочу сообщить Вам, что по причине отсутствия слушателей, лекции проф. Жакова прерваны. Главные причины отсутствия слушателей на лекциях профессора Жакова следующие: 1. Слушателем был обещан цикл лекций о значительных персонажах мировой литературы и в первую очередь английской – Гамлете, Макбете, короле Лире и др. Но вместо обещанных лекций он предлагал слушателем свои собственные сочинения; 2. лекции по логике слишком теоретические и слушателям полностью непонятны».
Более того, Э. Барон, используя свое влияние на Жакова, публично провозгласил о создании «Академии лимитивной философии». Вначале бюро Академии находилось по адресу, где был с 10 февраля 1922 года прописан сам Эрнест Эрнестович Барон, на Школьной улице 38 в квартире 12. Барон утверждал, что именно 10 февраля 1922 года министр просвещения Дауге утвердил Устав «Академии лимитивной философии»[16]. А вот на Суворовской улице 36, во-первых, рижанам за 20 рублей (для студентов и школьников за 10), были предложены лекции Жакова по философским и естественнонаучным темам. Во-вторых, Э. Барон увлекся идеей создания на базе «Академии лимитивной философии» сети учебных заведений — института философии, института поэзии, института эсперанто. Но фактически доход от лекций был ничтожный[17]. Делал ли Барон все это исключительно из большой любви и уважения к Жакову? На этот вопрос положительно ответить, увы, нельзя. Видно, он всегда на чем-то или на ком-то наживался[18].
Практически весь 1922 год Жаков находился в своеобразном «плену» у Барона. Свое отчаянное положение Жаков описывал в письме от 28 мая 1922 года. «Дорогой Эмилий Иванович. Жизнь моя становится с каждым днем невыносимее. Я уже с января 1922 года не имел и не имею ни одного гроша денег в кармане. Поэтому, хочу предпринять несколько самодеятельных шагов.
1. Хочу съездить в г. Митаву и прочесть там две-три лекции, чтобы нажить денег. Вы мне одолжите денег на дорогу до Митавы и помогите сесть в вагон.
2. Побывайте у министра Дауге и поговорите о безвыходном и бедственном положении моем, не даст ли он какое-либо место учителя (или математики или словесности).
3. Мое положение ужасно. Не имею ни конверта, ни марок, ни денег, не могу ни с кем переписываться. Зайдите ко мне при первой возможности. К. Жаков».
Жаков не поехал в Митаву. Вскоре Э. Барон увез Жакова в окрестности Тукума на хутор своего отца «Муцениеки», где прожил до ноября 1922 года. Все, или почти все, написанное Жаковым за этот период остались в руках Э. Барона[19]. Более того, Барон вырвал у Жакова письменное завещание, на основании которого еще при жизни Жакова тот объявлялся его наследником, главой всех лимитистов (главой общества и ордена).
Кстати, отмена злополучного завещания состоялась 6 января 1923 года. И этот документ сохранился в архиве «Общества лимитивной философии». В июле 1922 года Барон ездил на эстонскую сторону Валка. В паспорте Эрнеста Барона сделаны отметки. Вероятно, для чего-то ему нужна была Алида. Может быть, для психологического воздействия на молодую женщину, воспитывавшую двух малолетних дочерей Жакова — Райду (1918—1996) и Елену (1920—1986). Возможно, для получения большего числа рукописей Жакова, на которых он мог нажиться, и которые можно было выдать и за «свои» ….
Эмилий Иванович Гросвальд
Как было уже сказано выше, Эмилий Иванович Гросвальд познакомился с Жаковым во время его жизни в Пскове. Отец Эмилия Гросвальда -- Янис Гросвальд, корнями связанный с Лифляндией, с Зегевольде (Сигулдой), долгие годы прожил во Пскове. Янис Гросвальд бережно относился к своим национальным и религиозным традициям – стал основателем псковского Латышского общества, долгие годы был старостой (pērminder) латышского лютеранского прихода. Там же в Пскове 4 февраля 1875 года родился Эмилий Гросвальд. Его жизнь до вынужденного бегства из Пскова 25 августа 1919 года, когда под натиском большевиков город оставила Северо-западная армия под командованием генерала Юденича, была также прочно связана с этим русским городом. Во Пскове Эмилий окончил полный курс мужской гимназии, долгие годы управлял доставшейся от отца мельницей. Правда, получить диплом Петербургского университета не удалось, но на физико-математическом факультете с 1896 по 1903 год были прослушаны различные курсы лекций. В итоге это дало право стать преподавателем математики с 1913 по 1919 год псковской торговой школы. Учительствовал Гросвальд и в Риге – преподавал физику и математику в Рижской городской ремесленной школе. И когда в Пскове появился Жаков, он своими лекциями помог Эмилию Ивановичу разрешить мучившие его мировоззренческие вопросы. Профессор, в свою очередь, в его лице приобрел верного друга. Любовь к философии и математике, близость оценки политических перемен в России, общие взгляды на судьбы различных национальных групп – все это сближало Жакова и Гросвальда.
Наконец-то на рубеже 1922—1923 годов Эмилий Гросвальд взял инициативу в оказании помощи К. Ф. Жакову в свои руки: им еще в сентябре 1920 года созданное общество «Общество лимитивной философии Латвии», активно заработало только с начала февраля 1923 года. Наконец-то были организованы регулярные лекции Жакова, читавшиеся им до 17 декабря 1925 года. Лекционная деятельность Каллистрата Фалалеевича, судя по документам, была организованы тщательно: в архиве хранятся тетради, в которых зафиксировано название каждой лекции, когда была прочитана и доход от нее. Если лекция прочитывалась повторно, обязательно вносилось соответствующее число. Почти три года неизлечимо больной, безмерно тоскующий по утраченной родине, проф. Жаков неутомимо проповедовал свои философские идеи рижанам. Часть из этих лекций, наброски к ним, сохранились в рукописном и машинописном варианте в соответствующем фонде Латвийского государственного исторического архива. Вот лишь некоторые названия его выступлений: «О познании», «Голоса природы», «Дневник маленького человека, считавшего себя великим», «Грядущая религия», «Идеалы человечества», «Таинства жизни и современные науки о человеке», «Мудрость Индии и европейские науки», «Этапы лимитизма», «Жизнь современного человека».
В архивном фонде «Общества лимитивной философии Латвии» сохранились сказки Каллистрата Фалалеевича, которые ожидают пытливого и заинтересованного взгляда филологов. Перечислю их некоторые названия «Ликуда или царство женщин», «Два брата», «Красный замок», «Темная ночь», «Маленький Григорий», «После зимнего солнцеворота», «Тирания».
Эрнест Барон, естественно, не смирился с тем, что Гросвальд и его общество «перехватил» Жакова. Он взял своеобразный реванш, издав в 1924 году журнал с вычурным названием «Lāčplēsis limitists», посвященный философии лимитизма. Эрнест Эрнестович действительно постарался – Жаков был представлен в этом издании как философ, сказочник, поэт. Барон выступил в роли интерпретатора философских идей профессора. Приняли приглашение участвовать в издании академик В. М. Бехтерев из Петрограда, поэты Я. Райнис[20], Аспазия, В. Эглитис, а репродукции картин художника В. Авотиня украшали журнал. Свет увидел только единственный номер этого разрекламированного проекта.
Конечно, лекции, организованные «Обществом лимитивной философии Латвии» помогали Жакову, но получаемые от них доходы были, к сожалению, далеко непрочным материальным подспорьем. Приведу строки из письма Жакова от 31 октября 1925 года: «Дорогой Эмилий Иванович. Пожалуйста, не думайте, что дела мои блестящие.
1. За квартиру не уплачено ни гроша за октябрь. Хозяева так косятся, что мы не смеем показаться им на глаза. Придется жить мне в подвале.
2. (…) у меня есть долги и обязательства.
3. Народу ходит мало на лекции. (…) Получил за лекции 300 р. Вернулся еле живой.
4. Каково мое положение? Из лимитизма ровно ничего не выходит ни в каком смысле.
5. Объявления в университете о курсах, не являются: будто бы ректор Трентель не разрешил. И некому слово промолвить ректору в защиту лимитизма. От тоски умираю. Хоть уезжай к дъяволам, в совдепию, куда зовут. Все хуже и хуже дела. К. Жаков».
В архивном фонде, который сформирован без хронологической строгости, сохранилось трудночитаемое письмо Каллистрата Жакова, обращенное к супруге Э. И. Гросвальда -- Дагмаре Владиславовне. На этом письме сделана пометка «последнее письмо». Может быть, это действительно последнее письмо Каллистрата Фалалеевича, как всегда написанное в излюбленной тезисной манере. Приеду некоторые тезисы его письма.
«Любезная Дагмара Владиславовна! (…)
2. Мне тошно жить в Риге, тоскливо жить мне у Вас. Особенно боюсь я воскресных дней, тогда вопросы будут терзать меня весь день. (…)
6. Рвусь в Эстонию душой и телом.
14. Я совершенно ничем не интересуюсь в Латвии.
15. Мне совершенно все равно понимают меня или нет».
Итак, накануне кончины в январе 1926 года Жаков находился в кольце сложных, довольно запутанных отношений между двух обществ -- «Академией лимитивной философии» и «Обществом лимитивной философии Латвии», но и между Алидой Приеде, Эрнестом Бароном, Марией Заринь, Эмилием Гросвальдом.
Умер К. Ф. Жаков 20 января 1926 года в первой рижской городской больнице. Его лечил, старался облегчить физические страдания известный врач, профессор Латвийского университета В. Н. Клименко. В часовне больницы 22 января тело Жакова положили во гроб, а 24 числа перевезли в кафедральный собор Рождества Христова. Преосвященный Иоанн (Поммер) совершил заупокойную литургию[21]. На рижском Покровском кладбище в тот зимний день собралось много рижан. Эмилий Иванович произнес возле гроба усопшего проникновенную речь. В ней были такие слова: «Величие Твоих идей в том, что Ты объединил всю область человеческого знания в направлении религиозном, философском и научном. Объединения этого Ты достиг в лице Бога Первопотенциала – из него все исходит, что есть, к нему же все и возвращается».
Спустя несколько дней после похорон, случилось невероятное событие, взбудоражившее не только рижан. Эрнест Барон – великий мастер блефа, подлогов, мелочного вранья, выкопал гроб с телом Жакова и вывез за пределы кладбища. После содеянного, красноречиво и убедительно уверял газетчиков, что только он, Эрнест Барон, является истинным наследником и имеет на руках завещание покойного[22].
(В газете «Слово», № 67, в статье «Э. Барон об осквернении трупа Жакова» приводятся со слов Э. Э. Барона параграфы завещания его учителя К. Ф. Жакова. Приведем некоторые из них: 1. Проф. Жаков поручил Барону быть руководителем академии лимитической философии после его кончины. 2. Поручил Барону созвать конференцию всех лимитистов мира. 3. Поручил быть воспитателем его 22-летнего сына Вадима. 4. Поручил Барону похоронить учителя на одном из холмов у хутора «Муценики», или недалеко от Дундаги. 5. Жаков просил в завещании и Барона похоронить рядом с ним. 6. День рождения К. Ф. Жакова 1 октября по-новому стилю объявить праздником всех лимитистов. 7. Автобиографический роман Жаков «Сквозь строй жизни» был провозглашен евангелием лимитистов. В завершении завещания Жаков благословил Барона слова: «Пусть Христос и Амакришна сопутствуют Э. Э. Барону в его величайшем деле на земле».)
Хотя, как мы знаем, это завещание, вряд ли заверенное нотариально, было отменено Жаковым в одностороннем порядке в январе 1923 года. Например, журналисту из газеты «Сегодня» Э. Барон живописал о Жакове, его завещании и о себе самом[23]. Не преминул поведать и об «Академии лимитивной философии». Как утверждал Барон, «Академия лимитивной философии» к началу января 1926 года разместилась в Риге по улице Матвеевской (Матиса) № 11/13, кв. 34/35. В этом помещении «имеется библиотека (здесь и далее выделено автором газетной статьи. – С. К.), насчитывающая много тысяч томов редких книг, главным образом философского содержания, музей, где собраны, между прочим, рукописи Жакова и все его печатные труды, и художественный салон, где страиваются иногда выставки картин латвийских художников, по своему творчеству более или менее близко подходящих к духу лимитизма. (…) Барон утверждает, что он назначен покойным Жаковым главою всемирного лимитизма, и что погребение Жакова будет совершено по воле покойного. (…) Гроб будет помещаться в особом мавзолее» [24]. Этот мавзолей предполагалось возвести в живописном уголке Курляндии (Курземе), в районе Дундаги.[25]
Естественно предъявить полиции, Марии Заринь, Э. Гросвальду, рижской общественности сокровенное завещание он так и не смог. Возможно, Барон, породивший скандал, ажиотаж вокруг гроба с телом проф. Жакова, под видом совершения бальзамирования, собрать для себя небольшой капитал. Но пожертвования рижан не были особо щедры: бальзамирование тела Жакова было проведено профессором Латвийского университета А. В. Старковым частично. Вторичные похороны профессора прошли 15 февраля 1926 года. Протоиерей Николай Македонский сопровождал гроб на Покровское кладбище[26].
В архивном деле «Обществом лимитивной философии Латвии» содержится подробный рассказ о болезни и смерти Жакова, его похоронах, о краже гроба с телом покойного с Покровского кладбища, том, что 5 марта на 40-й день после кончины покойного была отслужена панихида и проведен памятный вечер. На заседании от 3 декабря 1926 года было принято решение об издании статей профессора Жакова. Это предложение «Общества лимитивной философии Латвии», с успехом завершилось публикацией тома небольших работ К. Ф. Жакова, ставшего давно библиографической редкостью. Деньги на книгу «Лимитизм. Единство наук, философий и религий» стараниями Э. И. Гросвальда, М. Я. Заринь и других членов общества были получены. Средства выделил Латвийский Культурный фонд. Книга появилась ко дню рождения К. Ф. Жакова 1 октября 1929 года. Книга широко дарилась представителям духовенства, русской и латышской интеллигенции – всем, кто сочувственно отнесся к судьбе Каллистрата Фалалеевича Жакова.
Преданнейший друг Мария Заринь
Когда Мария Яковлевна Заринь (1878 –1955) вошла в жизнь Жакова и скрасила своим присутствием последние годы его жизни, точно неизвестно. Возможно, в начале 1923 года. Мария Яковлевна к тому же совмещала общественные должности секретаря «Общества лимитивной философии Латвии» и помошника Э. И. Гросвальда. В архивном фонде сохранились многочисленные тексты профессора, начинавшиеся с трогательных слов, обращенных к этой женщине – «заботливому ангелу хранителю моему Марии Яковлевне», «эта лекция посвящается преданнейшему другу моему Марии Яковлевне», «все лекции, посвященные ей, считаются ее собственностью». Именно Марии Заринь по адресу -- Рига, улица Кр. Валдемара 57/59, квартира 23, прислал 10 февраля 1926 года из Ленинграда Вадим Каллистратович Жакова телеграмму. Сын Жакова – Вадим – убедительно просил латвийские власти безотлагательно вмешаться в создавшуюся ситуацию, отстранить Барона, и предоставить покойного в распоряжение наследницы и душеприказчицы Марии Заринь. По этому адресу, как вспоминала Райда Каллистратовна Тимука (урожд. Жакова), Алида Каролина Жакова приводила дочек на встречу с отцом: из комнаты выходил профессор, заговаривал и ласково гладил малюток по головкам. Далее порога их не приглашали.
Кстати, в паспорте Э. Барона значились, в разные годы зарегистрированные, несколько рижских адресов. Один из них улица Николаевская (Валдемара) 57/59, квартира 23. По этому адресу стал проживать, вероятно, на рубеже 1922/1923 годов, Жаков, а чуть позже присоединилась и Мария Заринь[27]. Быть может и здесь приложил свою руку Эрнест Эрнестович?
Судьба Алиды Каролины Приеде и ее детей
Раньше всех ушла из окружения К. Ф. Жакова ушла в иной мир его третья супруга – Алида Каролина Приеде—Жакова, оставив после себя пятерых детей. В июле 1941 года она умерла от неизлечимой болезни в стенах больницы Пауля Страдыня, от такой же болезни скончался и Жаков. Старшие дочери Райда и Елена похоронили ее на рижском Покровском кладбище неподалеку от могилы их отца.
В архиве сохранились заявление и временные паспорта Алиды Приеде[28]. В скупых паспортных сведениях значилась дата ее рождения 18 января 1893 года[29], а местом рождения — волость Кагеру (или Кагаерви), хутор Ланес (сейчас это некогда Лифляндская территория относится к Эстонии). О семье Алиды Каролины известно немного. Она очень сдержанно, с большой горечью вспоминала родительский дом, рассказывая старшим дочерям некоторые подробности ее роковой любви к Каллистрату Фалалеевичу. Известно, что семья была крепкой, зажиточной. В семье родителей равно одинаково знали латышский и эстонский языки. Алида окончила гимназию. Она владела к тому же русским и немецким языками, позже выучила польский, чешский. Возможно, родители видели в ней достойную наследницу строгих патриархальных и национальных традиций. Быть может, намечался выгодный, по мнению отца Алиды — Яниса Приеде, брак. Так или иначе, чаяния родителей были перечеркнуты: Алида Каролина, прочитав биографический роман Жакова «Сквозь строй жизни», настолько увлеклась личностью автора, что это подвинуло ее отправиться в Петербург. Осенью 1916 года она оказалась среди студентов Психоневрологического института с желанием слышать и видеть своего кумира. Несомненно, Алиде — натуре цельной, сильной, целеустремленной — были присущи такие черты характера как порывистость, романтизм, эмоциональность. Но где же пролегает та хрупкая, почти невидимая грань, между целеустремленностью, настойчивостью, упрямством и эгоцентризмом? Вот строки из письма внучки философа Любови Вадимовны Жаковой: «Отец был против решения дочери Алиды и отказал ей в материальной поддержке для жизни в Петрограде. Профессор Жаков занимал в то время выборный пост заведующего студентами, он пришел ей на помощь и предложил место домашней учительницы к своим детям. Банальный треугольник, семья разбилась»[30].
Когда в конце мая 1917 года Алида Каролина представила отцу своего избранника – пятидесятилетнего бородатого профессора из Петербурга, то в родительском благословлении на брак ей было категорически отказано. Но Алида Каролина слушала только себя и свое сердце. Как долго продолжался брачный союз Каллистрата Фалалеевича и Алиды Каролины, почему распалась их семья? Где и когда они были повенчаны, перешла ли невеста в православие, или их брак был просто зарегистрирован в соответствующем светском учреждении? Возраст ли, национальность ли Жакова послужили причиной решительного, категорического разрыва Алиды с ее родителями? Почему семья Алиды даже после разрыва с Жаковым отторгла ее с двумя малютками на руках, отказав и в наследстве и в поддержке? Неужели, ее «преступление» против семьи, воли родителей не могло подлежать обжалованию[31]? Вопросы, на которые сейчас никто не ответит. Да и сама Алида Каролина весьма сдержанно посвящала старших дочерей Райду и Елену в подробности своей судьбы.
Как следует из архивных документов, и об этом было уже написано выше, уже летом 1922 года Э. Э. Барон посетил Алиду Каролину, жившую в Эстонии. Эрнест Барон держал Алиду в поле своего внимание, не отпускал ее при жизни Жакова, да и после его смерти. Об этом красноречиво свидетельствует следующее письмо Каллистрата Фалалеевича от 15 января 1924 года. «Рига. Дорогая Алида! Двух вещей не делай. 1. Не продавай земли. 2. Не верь Эрнесту Барону. Он обманывает всегда. Целую детей моих дорогих: Райду и Елену. Буду посылать и денег и лекции по мере сил. Папа К. Жаков. Адрес: Эстия. Валк. Почтовый ящик Арака. Алиде Ивановне Жаковой».
После кончины Каллистрата Фалалеевича, в марте 1926 года Алида Приеде--Жакова родила дочь Лизу. Это, конечно, не была дочь Жакова. Но всех детей рожденных уже после его смерти Алида наделяла своей девичьей фамилией Приеде и именем Жакова: в графе «имя отца» у девочек Лизы (родилась в 1926 г.) и Мары (родилась в 1928 г.), сына Яниса (1929 –1944) значилось — Каллистрат. Кто был или были отцами ее последующих детей, так и осталось тайной самой Алиды.
Газета «Слово» в сентябрьском номере за 1926 год опубликовала следующее сообщение: «Вдова покойного профессора К. Ф. Жакова госпожа А. Приеде—Жакова тяжело больна почками. Средств к существованию нет никаких. На руках вдовы находятся трое малолетних детей. Единственный человек, который до сих пор помогал госпоже Приеде—Жаковой — это Эрнест Барон. Вдова профессора просит латвийское правительство, русское общество помочь ей в ее исключительно бедственном положении. Ее адрес Bulli, Liela iela № 3 [32]».
Э. Э. Барон никуда не исчез, был постоянно где-то рядом и в последующие годы. Позже в 30-е годы проживал на улице Аусекля в квартале под названием Форбург. В том же квартале, но со стороны улицы Экспорта, дом 3, на 5 этаже проживала в крошечной квартире Алида с детьми. Приходил в гости, приносил конфеты, позволял детям провести часть лета в сарайчике возле своей скромной дачки в Булдури.
Чем занималась, как жила Алида Каролина Приеде? Чтение лекций, популяризация идей философии лимитизма К. Ф. Жакова стали одним из источников ее семейного дохода. Много ездила с лекциями по Латвии, а в 1928 году, будучи с лекциями в столице Словакии Брно — Алида родила дочь Мару. Кстати, в конце 1929 года, в полученном временном паспорте в графе «род деятельности» – было вписано библиотекарь, а вот в графе «адрес» – Рига, ул. Валдемара 16, кв. 11. Какое-то время жила с детьми в Сигулде, пыталась открыть пекарню, но непрактичность Алиды и ее партнера по бизнесу привели начинание к краху. Принимала на дому студентов, консультировала их по философии, помогала при подготовке к экзаменам по языкам, занималась переводами.
Сколько помнит свое детство Мара Приеде, младшая дочь Алиды Каролины, мать, которую она обожествляла, категорически неумела или не желала вести домашнее хозяйство. Она очень часто отлучалась, куда-то уезжала. Райда и Елена в силу своего возраста назначались матерью на роль старших по дому. За те минимальные средства, которые Алидой, готовились блюда из капусты и бесконечную ячневую кашу. По возвращении домой, в эту тоскливую обыденную реальность (в дощатый дом в парке Виестура, или позже в двухкомнатную скромную квартирку на пятом этаже) – Алида Каролина могла держать в руках диковинное боа из страусиных перьев, хрустальную вазу. Ей было невдомек, что ее пятеро детей нуждаются, к примеру, в обуви и зимней одежде.
У всех детей были реальные матери. Алида, напротив, была сродни фее. Как-то семья проводила лето в Анце (Курземе) в заброшенном доме генерала Канепа, в котором, как поговаривали, жили привидения. Вокруг водились ужи, всюду росли высокие травы. Когда покупали на соседнем хуторе молоко, то непременно ставили блюдо с молоком и для ужей. Часто по утрам Алида, облачившись в какие-то замысловатые одежды, в одиночестве гуляла по лесу. Однажды она взяла с собой маленькую Мару. Ей было велено молча, бесшумно следовать за Алидой, не нарушать тишину леса и пение птиц, в котором вдруг зазвучали на незнакомом для девочки языке поэтические строчки. Впрочем, и другие счастливые, но редкие минуты пребывания в обществе матери сохранились в памяти Мары Приеде: она помнит долгие и непонятные ей богослужения в рижском православном кафедральном Христорождественском соборе, посещение Аспазии.
Впрочем, как только дочери Жакова Райда и Елена выросли, окрепли Алида Каролина стала отправлять их на летние работы в деревню. Райда осталась в памяти младшей сестры Мары Приеде как человек широкой души и бурного темперамента, в котором домовитость, хозяйственность уживались с расточительностью и непрактичностью. В свободные минуты Райду Каллистратовну привлекала литература по нетрадиционной медицине, магии (белой и черной), астрономии и астрологии. При единственной встрече автора этих строк с Райдой Каллистратовной, состоявшейся в декабре 1990 года, она произвела неизгладимое впечатление, сразив своей необычностью и удивительным портретным сходством с профессором Жаковым.
Елена Каллистратовна, у которой были золотые руки: ей были даны таланты в шляпном, швейном, сапожном деле. Она обувала, обшивала младших детей. Не имея даже основ инженерного образования, Елена проектировала дома своих родственников – шесть реализованных архитектурных проектов в разных уголках Латвии стоят по сей день. Елена осталась в памяти как принципиальный, даже жестокий человек. Она не раз поражала своих, получивших высшее образование, младших сестер широтой кругозора, глубиной, строгостью ума. За ней на семейных советах всегда было последнее слово. После окончания второй мировой войны Елена Каллистратовна в Стелпе в потребсоюзе начала водить грузовые машины, став, наверно, одной из первых женщин-водителей тяжелых грузовиков. А первую зарплату, полученную в Стелпе, она потратила на туфельки, купленные для младшей сестры. Долгие годы на перекрестке рижских улиц Ганибу дамбис и Ранкас можно было видеть, выложенную Еленой Каллистратовной, мозаику с изображением тяжелого грузовика.
Явные таланты старших дочерей совершенно не замечались, не поддерживались, игнорировались Алидой. Развитием способностей, а тем более образованием, старших дочерей мать, поглощенная собой, своими проблемами и переживаниями совершенно не занималась. Даже младшие дети до войны получили только начальное образование. Словно, Алида Каролина постоянно твердила себе строки из первой главы Ветхозаветного Екклисиаста: «От многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль». После смерти Алиды Каролины ее старшие дочери Райда и Елена фактически пожертвовали собой ради образования младших сестер, как могли, помогали и поддерживали их. Лиза закончила отделение живописи Латвийской Академии художеств, была однокурстницей Джемы Скулме. Младшая из сестер -- Мара, чьи первые театральные впечатления связаны с домашними спектаклями Райды, окончила Вторую студию при Художественном театре, стала известным в Латвии театральным педагогом, режиссером-постановщиком в детских театрах, автором книг.
Находясь на смертном одре, зная, что покидает своих детей, Алида Каролина написала им небольшое духовное завещание. В нем она просила детей, когда вырастут, жить отдельно друг от друга, чтобы не портить отношения; никогда не связывать свою жизнь со стариком; никогда не заигрывать с политическими партиями. Это завещание всю жизнь бережно хранила Райда Каллистратовна Тимука (урожденная Жакова). Она в последние годы жизни была прикована к постели. На кровати подле себя Райда Каллистратовна держала сундучок. В нем хранились самые дорогие вещи, оставшиеся после отца и матери. С ними она не желала расставаться ни на миг.
Заключение
Через год после кончины Жакова в январе 1927 года прошел вечер памяти, еще через два года благодаря стараниям Э. Гросвальда и М. Заринь вышел сборник его небольших статей. Шли годы, имя Каллистрата Фалалеевича стало забываться – не прижились его философские идеи на латвийской почве. Оживить, тем более развить и продолжить идеи лимитивной философии, не смог никто – ни в ком из последователей Жакова не было уже такой степени личного обаяния, недюжинного темперамента, никому не доставало такого объема и глубины знаний, силы художественного воображения.
Во второй половине 20 века имя Жакова стало в Латвии достоянием, увы, узкого круга специалистов. Поэтому, когда стараниями правительства республики Коми, Любови Вадимовны Жаковой (дочери сына Вадима) в декабре 1990 году Райда Каллистратовна дала согласие на перезахоронение праха отца, это было действительно правильным решением. Тем самым профессор Жаков вернулся на родину, к своему народу, в контекст зырянской культуры, в лоно им так любимой суровой северной земли. Райда Каллистратовна в это время была уже серьезно больна. При эксгумации гроба покойного на рижском Покровском кладбище присутствовали, сопровождали прах на родину, участвовали в Сыктывкаре в многочисленных встречах и, наконец, принимали участие в третьих похоронах – дочь Райды Каллистратовны – Райда и младшая дочь Алиды Каролины – Мара Приеде. Благодаря госпоже Маре, любезно предоставившей в мое распоряжение свой дневник и газеты, я смогла узнать подробности событий декабря 1990 года, подробности того, как «маленький герой большой сказки мира», как любил именовать себя сам Жаков, вернулся к себе домой[33].
[1] С. Белоконь Зырянский Фауст. // Даугава, 1988, № 5. – с. 112 – 124. В указанной статье, автор показал влияние и взаимосвязь Жакова с украинской культурой;
Ю. И. Абызов. Русское печатное слово в Латвии 1917 – 1944. Био-библиографический справочник. – Stanford, Stanford university Press, 1990. – T. 2. – с. 72 – 74. Специальный раздел этого издания посвящен К. Ф. Жакову;
С. Н. Ковальчук «Взыскуя Истину …» Из истории русской религиозной, философской и общественно-политической мысли в Латвии: Ю. Ф. Самарин, Е. В. Чешихин, К. Ф. Жаков, А. В. Вейдеман. (Середина XIX в. -- середина XX в.) – Рига, ЛУ ИФС, 1998. – с. 100 – 114.
S. Kovaļčuka. Kalistrats Žakovs: „Pasaule ir vienota, un patiesība ir viena” // Latvijas zinātņu akadēmijas vēstis. A. – 1999, 53. sēj., 4./5./6. (603./604./605.) nr., 74.—78. lpp.
Каллистрат Фалалеевич Жаков, Алида Жакова—Приеде // Покровское кладбище. Слава и забвение./ Сборник статей. Составители С. Видякина, С. Ковальчук. – Рига, MultiCentrs, 2004. -- с. 193 –195.
В указателе латвийской прессы – «Gintera radītājs» содержится список статей Жакова за 1924, 1925 гг. на латышском языке в газетах «Latvijas Sargs», «Strādnieku avīze», журнале «Lāčplēsis limitists».
[2] Мне довелось состоять в переписке с Любовью Вадимовной Жаковой – внучкой Жакова. Любовь Вадимовна в письме от 14 декабря 1990 года сообщила о судьбе ее бабушки Глафиры Никаноровны, которая «умерла от голода в первую блокадную зиму Ленинграда. В семье было двое детей. Дочь Евгения 1901 года рождения и сын Вадим, мой отец, 1903 года рождения. Живых потомков этой семьи, кроме меня и моих многочисленных детей и внуков, не осталось. У Евгении Каллистратовны был сын Анатолий Степанович Лунев, погиб смертью храбрых под Орлом в 1943 году. Вадим Каллистратович Жаков, ленинградский инженер, погиб в 1937 году, посмертно реабилитирован в 1956 году, за отсутствием состава преступления. Я выросла в семье тети, сестры мамы. Никакого уже нет в живых». Любовь Вадимовна Жакова по специальности художник, живет в Ярославле. Ее муж, Лев Андреевич, при вступлении в брак взял фамилию Любови Вадимовны -- Жаков. В свое время Л. А. Жаков, доктор биологических наук, заведовал кафедрой зоологии и цитологии Ярославского государственного университета.
[3] С. Н. Ковальчук. «Взыскуя Истину…», с.112, 118.
[4] К. Ф. Жаков «Сквозь строй жизни». -- С-Пб, издание М. К. Костина, 1912. -- Часть 1. – с. 99.
[5] С. Н. Ковальчук «Взыскуя Истину …», с. 108 – 109.
[6] К. Ф. Жаков «Сквозь строй жизни». С-Пб, издание М. К. Костина, 1912. -- Часть 1. – с. 152 --153.
[7] К. Ф. Жаков «Сквозь строй жизни». С-Пб, издание М. К. Костина, 1912. -- Часть 1. – с. 41.
[8] Как свидетельствует доктор Т.Шор, пребывание Жакова в Эстонии засвидетельствован в Историческом архиве Эстонии, в котором сохранился его фонд. ЭИР, фонд 1433, состояний из семи дел с 1917 по 1921 год. См. более подробно: Т. Шор. Личные фонды русских деятелей в Эстонских архивохранилищах. // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. – Таллинн, Авенариус, 1995. – с. 7 – 25.
[9] К. Ф. Жаков. Лимитизм. Единство наук, философий и религий. Рига, Limitiskās filosofijas biedrības Latvijā izdevums, 1929.
[10] П. Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество.— М., Изд-во политической литературы, 1992. -- с. 8.
[11] «Сегодня», 1926, № 17, «Проф. К. Ф. Жаков. Некролог».
[12] К. Ф. Жаков. Лимитизм. Единство наук, философий и религий. Рига, Limitiskās filosofijas biedrības Latvijā izdevums, 1929. – с. 22.
[13] Мои попытки выяснить, принадлежность Э. Э. Барона к роду отца латышских дайн Кришьяна Барона, пока не дали положительного результата. Скорее, это совпадение фамилий. Если была бы реальная возможность заявить о себе как родственнике Кр. Барона, то авантюризм Э. Барона проявил бы себя в полной мере.
[14] К сожалению, не имея возможности выходить за рамки заявленной статьи, оставляю для дальнейшего исследования личность Э. Э. Барона. По свидетельству историка М. Вестермана, Барон был исключен из рядов ЛСДРП. А его официальная жена, напротив, в 20—30-е годы была тесно связана с посольством Советской России, получала материальное вознаграждение за услуги. При установлении Советской власти в Латвии это стало основанием для получения Анной Барон персональной пенсии.
[15] «Сегодня», 1926, № 25, «Что говорит Э. Барон о своих отношениях к проф. Жакову».
[16] «Сегодня», 1926, № 28, «Проф. К. Ф. Жаков и лимитисты».
[17] К. Ф. Жаков. Лимитизм. Единство наук, философий и религий. Рига, Limitiskās filosofijas biedrības Latvijā izdevums, 1929. – с. 22—23.
[18] Криминальные истории, связанные с именем Эрнеста Барона, прослеживаются по газетным публикациям 20—30-х годов. См. более подробно: Ю. И. Абызов. Русское печатное слово в Латвии 1917 – 1944. Био-библиографический справочник. – Stanford, 1990. – т. 2. – с. 72 – 74. Хотя этот раздел посвящен К. Ф. Жакову, но в нем указаны и статьи, отражающие криминальное поведение Э. Э. Барона уже после кончины Жакова.
[19] К. Ф. Жаков. Лимитизм. Единство наук, философий и религий. -- с. 23.
[20] В 1973 году в журнале «Karogs», № 7, А. Микушев опубликовал статью «Komi un Latvijas literārie sakari», в которой утверждал о том, что между Райнисом и Жаковым существовала крепкая дружба. Ему ответила чуть позже 8 сентября Б. Гудрике статьей «Vai jauns Raiņa draugs?» на страницах газеты «Literatūra un māksls». Бирута Гудрике развеяла миф о дружбе, но убедительно подтвердила заинтересованность поэта в переводе на латышский язык поэмы «Биармия», а также факт знакомства Райниса в феврале 1923 года с Эрнестом Бароном.
[21] «Слово», 1926, № 58, «Из зырянских лесов к профессорской кафедре. Памяти русского самородка проф. К. Ф. Жакова».
[22] См. газета «Слово», 1926 года, №№ 67, 68.
[23] «Сегодня», 1926, № 28, «Проф. К. Ф. Жаков и лимитисты».
[25] После этой скандальной истории о Бароне заговорили вновь в 1930 году: в мартовском номере газеты «Сегодня вечером», № 58, появилась статья «Два дела „профессора” Барона». Теперь уже Эрнест Эрнестович выдавал себя за председателя общества борьбы с туберкулезом Капостиня и с одного лица взял 600 латов залоговых денег, обещая подыскать выгодное место. Барон умудрился предстать и в облике руководителя «юридическо-философской академии», взяв в магазине якобы в лизинг пишущую машинку. Осенью того же года взял дрова и выписал фиктивный вексель, даже сумел заиметь корову, одарив ее прежнего владельца фиктивным платежным документом. За эти «проделки» псевдо-профессор угодил в каталажку. Как вспоминает историк Маргер Абрамович Вестерман, знавший Барона лично, в советский период скромная дача Барона в Юрмале на станции Булдури была завалена рукописями, вполне возможно, рукописями Жакова. И в преклонном возрасте Эрнест Эрнестович сохранял мужское обаяние, шарм неотразимого дамского волокиты, оставаясь, как и в молодые годы, проходимцем и авантюристом. Скончался в конце 60-х годов прошлого столетия, когда отбывал срок в тюрьме за махинации с дачей.
[26] «Слово», 1926, № 77, «Вторичные похороны проф. К. Жакова».
[27] К сожалению, у родственников М. Я. Заринь не осталось никаких сведений о ее образовании, не сохранился ее архив. Как она жила, чем занималась в Риге и за ее пределами, неизвестно. Она, как и все семейство Зариней, было православным по вероисповеданию. Марис Зариньш – сын известного композитора и писателя Маргера Зариньша, располагает только фотографиями. На них изображена Мария, приходившаяся Маргеру Зариньшу тетей – родной сестрой отца. Известно, что она плохо ладила в женой брата, последние годы жизни находилась в пансионате для престарелых в Цесисе. Там же на местном кладбище нашла свой последний приют. Вряд ли кто-нибудь найдет ее могилу.
[28] ЛГИА, ф. 2996, оп. 15, д. 24517.
[29] Дата указана по-новому стилю. По старому стилю – 5 января 1893 года.
[30] Письмо Жаковой Л. В. от 14 декабря 1990 года, адресованное Ковальчук С. Н.
[31] Как сообщила младшая дочь Алиды — Мара Приеде, мать Алиды умерла сравнительно рано. Все отцовские земли, дом унаследовал ее родной брат, который при советской власти с семьей был выслан в Сибирь и там погиб. Родительский дом Алиды на территории Эстонии не сохранился.
[33] М. Сизов. Позднее возвращение // Молодежь Севера, 1990, № 152, 21 декабря; Т. Борисевич. Возвращение … (В Сыктывкаре состоялось перезахоронение праха Каллистрата Жакова) // Красное знамя, 1990, № 293, 21 декабря.