Авторы

Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Вера Бартошевская
Василий Барановский
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Светлана Видякина
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Константин Гайворонский
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Герич (США)
Андрей Германис
Александр Гильман
Андрей Голиков
Юрий Голубев
Борис Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Оксана Дементьева
Надежда Дёмина
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Ария Карпова
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Андрей Колесников (Россия)
Татьяна Колосова
Марина Костенецкая
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Натан Левин (Россия)
Димитрий Левицкий (США)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Сергей Николаев
Николай Никулин
Тамара Никифорова
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
А. Преображенская, А. Одинцова
Анастасия Преображенская
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин

Уникальная фотография

Рабочие «Феникса», 1897. Из фондов LVKFFDA

Рабочие «Феникса», 1897. Из фондов LVKFFDA

Баржа на Оби

Тамара Никифорова

БАРЖА НА ОБИ. Кривошеино. 1945—1946 годы

Пароход шел бодро, делая в пути короткие остановки по просьбе пассажиров. Быстро стемнело, накрапывал дождь. Из Колпашевской зооветеринарной школы нас было четверо. Две девушки сошли где-то еще в начале пути. Третья сокурсница спустилась по трапу в Молчаново и, громко рыдая от страха, скрылась во тьме. Наконец, доплыла и я. Матросы выбросили трап, помогли спуститься, снесли на берег мои вещи, и пароход, громко прогудев на прощание, отчалил.

Я осталась одна на незнакомом берегу. Холодно, темно, все небо в тучах, накрапывает дождь. Надо куда-то идти, не оставаться же здесь до утра. Освоившись с темнотой, я разглядела крутой берег, но не очень высокий — метров четыре-пять. Наверху проглядываются контуры изб. Наконец, справа от себя увидела дорогу, ведущую в село, по ней спускался человек. Я обратилась к нему, объяснив, что направлена на работу из Колпашевского зооветеринарного училища. Выслушав меня, он сказал, что ветеринарный участок находится далеко и ночью мне до него не добраться. Поэтому мне лучше пройти в сельсовет, где можно переночевать. Затем незнакомец вывел меня на дорогу, помог поднести багаж, и, указав на сельсовет, распрощался и скрылся в ночи. Я осталась одна, вокруг — ни души, ни огонька, все спят. Через полчаса я оказалась у избы с вывеской «Сельсовет» и постучалась. Дверь открыла заспанная сторожиха: «Что надо?». Я объяснила, и она без лишних ворчаний пустила меня в контору, в тепло.

Просторное помещение в несколько окон, печь, в центре — письменный стол, вдоль стен — широкие скамьи. Указав на одну из них, сторожиха предложила мне расположиться на ней, сама же легла около печи.

Как была, одетая, подложив под голову узел с подушкой и одеялом, я тут же уснула и спала крепко. Проснулась, когда в сельсовете уже заседали какие-то люди. На спящую девочку внимания никто не обратил. Я быстро поднялась, объяснила кто я, откуда и куда направлена. Председатель показал дорогу на ветеринарный участок, но идти туда пришлось пешком — не менее километра. С деревянным чемоданом и тюком это оказалось делом достаточно утомительным. Ветеринарный участок располагался на окраине села, прямо за ним начиналась тайга, в этих местах сильно поредевшая. Вошла в просторный двор, посреди которого увидела несколько домов барачного типа и конюшню. В самом просторном помещении размещались манеж, бактериологическая лаборатория, аптека, комната, в которой готовили дистиллированную воду и контора с бухгалтерией.

Не без робости я вошла в контору и встретила там бухгалтера, который показался мне очень суровым в своей военной гимнастерке. Просмотрев мои документы, он сказал, что меня ждали, так как отправляли заявку в училище, потом разыскал заведующего ветеринарным участком и дальнейшая беседа была у меня уже с ним. Это был рыжий-рыжий, весь в веснушках, мужчина средних лет. Без долгих разговоров, он показал мне лабораторию, сказав, что заведующая будет завтра, и пообещал выдать мне аванс, так как я пожаловалась, что денег у меня нет.

Потом меня определили на жительство в соседний барак, новый, бревенчатый, одноэтажный, четырехквартирный, вернее — четырехкомнатный, где каждая комната имела отдельный выход во двор. Мне отвели половину довольно просторной комнаты с печкой-плитой в центре. Кроме меня, здесь жила еще зоотехник — женщина средних лет, часто работавшая в командировках. Однако она поселила к себе родню: своего брата, вернувшегося с фронта, его жену и трехлетнюю дочь. Они здесь жили постоянно, за печкой соорудили из широкого стола кровать, а мне был оставлен диван во второй половине комнаты, поближе к входной двери. Между окон примостился маленький стол, табуретки — вот и вся обстановка. Ни о каком уюте здесь говорить не приходилось, все было подчинено условиям суровой реальности — лишь «спальные места» и плита для обогрева и приготовления пищи.

На следующий день я познакомилась с коллективом, в котором предстояло работать и разделять быт в наступающую зиму. Каждый здесь был на своем месте, делал свое дело, ссор и недоразумений между людьми не было. О заведующем я уже упоминала, он чувствовал себя здесь хозяином, далеко не всегда бывал на рабочем месте, жил в том же доме, где поселили меня, но в более просторной квартире. Однако главным лицом на участке чувствовала себя ветеринарный фельдшер Валентина, женщина решительная и властная, все прислушивались к ее мнению по любому вопросу. Манеж обслуживали три санитарки и уборщица Анастасия. Часть сотрудников жила на территории участка, другие — в селе.

Село Кривошеино, очень большое и хорошо обжитое, раскинулось вдоль берегов Оби и впадающей здесь в нее Томи. Места вокруг очень красивые — заливные луга, леса, ягодные кустарники. Кроме русских здесь жили татары, возможно, потомки Орды, а также высланные из Поволжья немцы, которые, собственно, были поселены не в самом селе, а где-то неподалеку, за проволокой, их гоняли на лесоповал и строительные работы, положение этих бедолаг было незавидным, за исключением нескольких из них, сумевших удачно пристроиться при начальстве.

 

Утром следующего дня я вышла на работу, познакомилась со своей непосредственной начальницей — заведующей бактериологической лабораторией. Получила аванс и продуктовые карточки. Меня, как «служащую», прикрепили к магазину, где полностью отоваривались продуктовые карточки, то есть, наконец, не только увидеть, но и поесть можно было 600 граммов масла, 600 граммов сахара и полтора килограмма крупы в месяц! Но далеко не все жители Кривошеина отоваривались в этом магазине, рядом с ним находился другой, «для населения», там о продуктах и думать не приходилось, а за хлебом толкались в очереди по двое-трое суток. А иногда вместо хлеба получали гороховую муку. Был и третий магазин, на задворках того, где предстояло отовариваться мне, — для «высокого» разряда чиновников и их семей.

По воскресным дням в селе открывался рынок. Здесь я покупала овощи, замороженное молоко — оно было дешевле натурального. В сибирских деревнях зимой замораживают молоко в мисках, затем дно миски чуть подогревается и молочный брикет вынимают и складывают в мешки или любую другую тару и везут продавать. Вкус этого молока несколько иной, чем у свежего, но вполне приемлемый.

Чувство постоянного голода отступило, но сытость, к сожалению, пришла не сразу — слишком долгими и тяжелыми были голодные годы...

Больше всего работы на ветеринарном участке оказалось у санитарок, уборщицы и бухгалтера, а мы, ветеринары, томились от скуки в ожидании своих пациентов: к девяти утра сходились у теплой печки в канцелярии и ждали, когда привезут больных коровушек или лошадок. Лаборатория вообще почти бездействовала, там просто делать оказалось нечего. Такова уж была «организация труда».

 

Пришла зима, она оказалась снежной и холодной. Высовывать нос на улицу не очень хотелось: одета я все еще была слишком легкомысленно.

Удивительно, но на участке не было ни книг, ни газет. Полагаю, что в самом селе библиотека была, но я до нее так и не добралась: далеко и холодно.

А я начала ждать... Мечтала о том, как уеду домой, увижу родной город и близких людей. Тетя Лида писала мне, что хлопочет о том, чтобы мы с сестрой вернулись, однако в подробности меня не посвящала. Переводы от нее тоже больше не поступали, тетя знала, что я теперь кое-что сама зарабатываю.

В это унылое время я познакомилась с главным ветеринарным врачом Мамлеевым, казанским татарином, он пригласил меня к себе, познакомил с семьей — женой и десятилетним сыном. Но очень скоро я поняла, что Мамлеев хотел использовать меня в домашней работе, которая была не из легких: воду из реки носить, за коровой ухаживать... У его жены, москвички, было какое-то заболевание сердца, и конечно, ей все это было не по силам, но и я прислуживать больше не хотела.

Видя, что толковой работы в лаборатории нет и не предвидится, я взялась вести прием животных в манеже, научилась делать уколы и несложные операции, вскрытия павших животных. Селяне стали приглашать меня на дом, жизнь несколько оживилась. Ближе к весне на участок прибыли новые работники, на месте нашего заведующего появился новый, выше рангом — ветеринарный техник. Бывший фронтовик, он привез с собой семью — жену и четырехлетнюю дочку. Ходил он в еще достаточно крепкой военной форме, без погон. Я никак не могла понять, что заставило его забраться в эту глушь.

 

Вскоре прибыл еще один ветеринарный техник — по направлению из ветеринарного училища Томска.

 

Весной производили общий осмотр скота, делали вакцинацию, дел прибавилось. Меня уже посылали в короткие командировки в ближние колхозы, я почувствовала свою нужность, но... с волнением продолжала ждать вестей из Риги.

 

Ждала все время, но когда пришла долгожданная телеграмма, в которой было короткое: «Выезжай срочно Томск отправляемся скоро Ригу. Ира», так разволновалась, что не знала, что делать, и с чего начать сборы в дорогу.

В телеграмме не было указано, куда конкретно я должна была прибыть. Я засобиралась, показала телеграмму заведующему и попросила расчет. Он не возражал. Не был против и Мамлеев, сказав: «Конечно, надо уезжать!». Отправилась в милицию выписываться, и тут возникла заминка. Паспортистка, посмотрев в мою справку «Удостоверение личности», сказала: «Выписать я вас могу, но в Риге вас не пропишут и придется вернуться...» Я в это поверить не захотела и продолжала настаивать на своем. Из Кривошеино меня выписали, но паспортистка оказалась права: и сложности, и переживания ожидали меня в Риге, да такие, каких я и представить тогда, в Сибири, себе не могла, но... был у меня верный ангел-хранитель, который и на сей раз пронес меня над бедой.

Собрала я свой фанерный чемодан, продала на рынке подушку и одеяло, узнала когда будет пароход на Томск и айда домой, в Ригу. Провожала меня лишь студентка из Томска Нина, простилась и скрылась за обрывом. А я опять одна-одиношенька стояла у самой воды (пристани здесь не было, трап с парохода сбрасывали прямо на берег) в ожидании. Ждать пришлось долго. Наконец, в ярких лучах заходящего солнца показался пароходик, я поднялась по трапу, кто-то помог поднять багаж, я оглянулась, взглядом попрощалась с селом и направилась в каюту.

Она оказалась просторным помещением, пронизанное через иллюминаторы солнечным светом. Двухярусные нары были почти все свободны, я заняла одни из них, задремала, но уже через несколько часов свистящий гудок оповестил нас о приближении к городу. Было шесть часов утра. Наступала новая жизнь. Я вышла на дебаркадер: раннее утро, тепло, солнечно, сдала вещи в камеру хранения и, почувствовав какую-то легкость, пошла вверх по улице.

Томск — старинный сибирский город, всегда славился своими высшими учебными заведениями, особенно — университетом, уникальной деревянной архитектурой, резными наличниками и ставнями.

Мною овладело бурное возбуждение. После эшелона, баржи, Ершовки, Айполово, Каргасока, Колпашево и Кривошеино — я в Томске, где есть железная дорога и еще многое-многое! Что меня ожидает, я не знала, но эмоциональный взрыв освободил во мне бездну энергии, и мне тогда все стало нипочем!

Первый вопрос, который выплыл в моем возбужденном сознании, был: а куда идти? Разум подсказывал, что следует отправиться на главпочтамт, откуда отправлена телеграмма. Так я и поступила. До почты оказалось не близко, она находилась в центре города. Пока шла, рассматривала прохожих. Девушки здесь были одеты уже по-городскому, у всех прически с завивкой. Добралась до почтамта, но он был закрыт, еще не было семи. Но вот появились служащие, открыли массивные двери. Я вошла в зал и показала девушке-оператору телеграмму от Иры, она посмотрела в журнал регистрации и нашла Ирин адрес: это оказался детский дом для глухонемых детей. Туда мне и следовало идти. Потом выяснилось, что именно там было выделено помещение, где собирали детей и взрослых, направляющихся в Ригу. И снова я иду по дощатому тротуару, теперь уже в другой конец города.

Встретила меня сестра Ира, с которой мы не виделись более двух лет, потом вбежала Эрика Менгельсон. Как они, одна из Айполово, другая из Колпашево, добирались до Томска, не знаю.

Уже потом я поняла, какую огромную, скрупулезную работу проделали две немолодые женщины из Министерства просвещения Латвийской ССР, чтобы собрать здесь, на окраине Томска около восьмидесяти детей-рижан, высланных в 1941 году, потерявших родных и оказавшихся в совершенно разных углах Сибири. Как только они нас разыскали, как сумели всех оповестить — уму непостижимо! А какая это была ответственность!

Разместили нас всех в большом помещении, типа зала, прямо на полу. Каждому был выделен матрас, одеяло. Про постельные принадлежности не помню, как и не помню, как и где мы питались все те десять дней, пока жили в Томске — возбуждение было огромно.

В тот же день представительница из Риги повела меня на регистрацию, но со мной у нее были затруднения, ибо, по тогдашним правилам, я уже не подходила к отправке по возрасту. Когда-то в детском доме медицинская комиссия прибавила мне год, и по бумагам я числилась 1927 года рождения, вместо 1928-го, и следовательно, опять же по бумагам, мне было уже девятнадцать лет. Кроме того, в моем «Удостоверении личности» была вписана статья, согласно которой мне навеки был присвоен «титул» спецпереселенец, и жить мне можно было не ближе ста километров ото всех больших городов, в том числе и Риги. К счастью, в Томске как-то удалось договориться и меня внесли в список выбывающих в Ригу, где уже были свои сложности и переживания с оформлением вида на жительство и пропиской.

Одна из рижских представительниц попросила, чтобы я ей помогала в получении и распределении продуктов и в других административных делах, которые предшествовали отъезду. Для отъезжающих был выделен большой специально оборудованный товарный вагон-пульман. Мы к тому времени все были достаточно закалены и привычны к любым житейским условиям, и вагон этот никого не смутил

В Томске совершенно неожиданно мы встретились с айполовскими детдомовцами, которые были «трудоустроены» на военный завод. Я их помнила подростками, учениками четвертого-шестого классов. Втроем, Эрика, Ирина и я отправились их навестить. Подошли к заводской проходной и попросили вызвать наших девочек. Вскоре из-за ограды показались знакомые лица: тут и вечная спорщица Нечаева, и «бандитка» Акользина... Все улыбаются, рады встрече. А мне они тогда показались очень маленькими, так и не выросшими за эти годы, и очень инфантильными. А ведь было им уже лет по шестнадцать-семнадцать.

Ужаснулись мы условиям, в которые их «трудоустроили»: военный завод, работа в три смены, общежитие на территории завода и нет права выйти за ограду без специального разрешения — все как в заключении. К тому времени они жили в Томске уже более года и с ностальгией вспоминали добрый детский дом, где персонал о них заботился и по-своему любил. Долго разговаривать с нами бедным девочкам не разрешили, из проходной их уже звали обратно, мы попрощались, теперь уже навсегда.

Помню, Акользина мне тогда вдруг призналась; «Я, Тамара, залезла в твой чемодан и украла слоников, теперь признаюсь». Мне оставалось лишь пожалеть несчастную девочку.

Была еще одна встреча, совсем неожиданная: прямо на улице мы столкнулись с директором детдома и его семьей. Остановила его Ирина и напомнила, что я тоже воспитывалась в Айполово, но он успел меня забыть. Разговор получился коротким и достаточно прохладным, директору было не до нас: его направили на другое место работы и он перевозил туда семью.

Предотъездные хлопоты заняли десять дней, и, наконец, разместив багаж и продукты на грузовой машине, я вместе с группой отправилась к поезду. Вагон был загружен под завязку. Ехало около восьмидесяти, а может быть и больше, человек. Здесь были не только дети и подростки, но и две или три пожилые женщины, потом приняли еще парализованную девушку, лежавшую на носилках. Все стремились домой, никто не роптал на неудобства.

Наш вагон прицепили к товарному составу. Когда он тронулся и стал набирать скорость, все собрались у открытых дверей, смотрели на уходящие туда, в Сибирь, луга и поля и... плакали. Плакали каждый о своем, о своих потерях, о пережитом и даже о том, что покидали землю, которую успели полюбить...

Опять поезд, опять поворот судьбы, все надеялись, что теперь он уже — к давно желанной свободе. А вот насколько тернист будет путь к ней — покажут время и жизнь...