Авторы

Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Вера Бартошевская
Василий Барановский
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Светлана Видякина
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Константин Гайворонский
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Герич (США)
Андрей Германис
Александр Гильман
Андрей Голиков
Юрий Голубев
Борис Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Оксана Дементьева
Надежда Дёмина
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Ария Карпова
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Андрей Колесников (Россия)
Татьяна Колосова
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Марина Костенецкая
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Натан Левин (Россия)
Димитрий Левицкий (США)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Сергей Николаев
Тамара Никифорова
Николай Никулин
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Константин Обозный
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
А. Преображенская, А. Одинцова
Анастасия Преображенская
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин
Фёдор Эрн

Уникальная фотография

Русский институт университетских знаний

Русский институт университетских знаний

На переломе

Наталья Севидова

Вести Сегодня, 10.10.2013

Мы снова, как и 25 лет назад, стоим перед историческим выбором

С профессором Латвийского университета Юрисом Розенвалдсом мы встретились в его кабинете на факультете социальных наук в знаменательный день — 25–летнюю годовщину основания Народного фронта Латвии.

Латыши вспоминают те события с восторгом, как время единения и необычайного подъема самосознания нации, русские — с горечью и разочарованием. Тогда латыши звали их встать с ними плечом к плечу в борьбе за независимость, но когда цель была достигнута, 700 тысяч русскоязычных латвийцев были лишены гражданства и многих прав. В русской среде это расценивают как вероломство. В латышской — как восстановление исторической справедливости. Но если отбросить эмоции, то почему события пошли именно по такому сценарию? И почему за целых 20 лет нам не удалось преодолеть раскол в обществе?

Чтобы понять глубинные причины этих процессов, Юрис Розенвалдс предложил вернуться к советскому периоду, предшествовавшему Песенной революции.

НФЛ — движение тревоги

— Накануне перестройки соотношение латышского и русскоязычного населения в республике, с точки зрения латышей, было угрожающим. Причем этническая диспропорция в Латвии была больше, чем в Литве и Эстонии. Народный фронт стал выражением этой тревоги латышской нации. Отсюда и высочайший уровень политического участия латышей в процессах Пробуждения.

Но именно тогда, во времена Народного фронта, мы пережили в позитивном смысле вершину в отношениях русских и латышей. Большинство тогдашних активистов НФЛ было искренне убеждено, что дальнейшее движение вперед возможно только на основе вовлечения в него всех жителей. И около трети русскоязычных, по оценке экспертов, поддержали идеи НФЛ, еще треть ходила на митинги Интерфронта, а еще треть была нейтральна, оценивая события больше с социально–экономических позиций и полагая, что в маленькой Латвии навести порядок удастся быстрее, чем в огромном СССР.

Знаменитый американский политолог Дэвид Лейтин издал книгу исследований, проведенных им в начале 90–х годов в бывших республиках СССР. Его вывод: русскоязычные в Латвии были гораздо более открытыми национальным стремлениям латышей, чем русскоязычные в Казахстане, Эстонии или Украине. Это подтверждают и данные референдума 91–го года, в котором участвовали все жители республики, включая военнослужащих. Тогда, по нашим подсчетам, примерно четвертая часть русскоязычных проголосовала за независимость.

Тем не менее в Песенную революцию латыши вошли с ярко выраженным ощущением меньшинства. Это было вызвано рядом субъективных обстоятельств.

Русские — гости или хозяева?

Удельный вес литовцев в компартии Литвы был 75%, а латышей в компартии Латвии перед перестройкой — лишь 39%. Причем часть из них были так называемые «соломенные латыши», то есть полностью обрусевшие, как, к примеру, 1–й секретарь КПЛ Август Восс. Язык госуправления в Латвии после разгрома национал–коммунистов был фактически русским. Что было связано с удельным весом и структурой промышленности. В Латв. ССР было сосредоточено большое количество предприятий союзного подчинения. Скажем, директорам «Коммутатора» или «Альфы» местные министры или секретарь ЦК были не указ, они подчинялись союзному начальству.

По этой причине русская община в Латвии ощущала свою «нормальность» и считала гарантии русскому языку в независимой Латвии само собой разумеющимися.

Независимость есть, страхи остались

Однако угроза стать меньшинством на своей исторической территории у латышей осталась. Это чувство взяло верх над призывами первых лидеров НФЛ к консолидации.

В ходе опроса в 1993 году за то, чтобы правом участия в выборах обладали только предвоенные граждане и их потомки, высказались 12% литовцев, 42% эстонцев и более 50% латышей.

И это привело к тому, что в Латвии сформировалась такая «исключающая» политическая культура. За эти 20 лет нам не удалось наладить нормальный диалог между двумя общинами и их политическими представителями.

И во многом потому, что комплекс меньшинства сидит в латышах до сих пор. Могу сослаться на исследования Мартин Эхала из Тартуского университета: самооценка латышей самая низкая по сравнению с самооценкой литовцев и эстонцев, а самооценка русскоязычных Латвии выше, чем самооценка их соотечественников в Литве и Эстонии. И свой этнический потенциал — перевес над русскими — латыши оценивают тоже очень низко, гораздо ниже, чем литовцы и эстонцы.

Петь и танцевать можно, голосовать — нет

В 2010 году мы проводили социологический опрос, в котором было два вопроса. Первый — надо ли Латвии поддерживать развитие культур и языков нацменьшинств? На него 60% латышей ответили: да, надо. А на второй вопрос, который логично вытекает из первого: выиграла бы Латвия, если бы нацменьшинства более активно участвовали в процессе государственного управления? — положительно ответили всего 30% латышей.

На обыденном уровне в Латвии у русских и латышей серьезных конфликтов нет. А вот на национальном уровне боязнь латышей сохраняется. Отсюда и, мягко говоря, неумелое, негибкое решение вопроса гражданства. Литовцы дали гражданство всем жителям, эстонцы — тем, кто записался в гражданские комитеты. Этим они подчеркнули, что ценят поддержку неэстонцев. В Латвии этого не сделали.

Еще одно важное решение, благоприятное для социального мира, было принято правительством Марта Лаара в 90–х годах: предоставление негражданам Эстонии права участвовать в выборах самоуправлений. Это был вынужденный шаг, под давлением угрозы референдума об отделении Северо–Запада от Эстонии. Совершенно ясно, каким был бы результат. И тогда Март Лаар пошел на такой экстраординарный шаг. Который, кстати, и Латвии советовали и европейские структуры. Но Латвия проявила принципиальность, достойную лучшего применения.

Кроме того, эстонцы, прекрасно понимая, что русские не будут голосовать на местах за «пришельцев», присвоили гражданство региональным лидерам русской общины. И это сыграло очень положительную роль в развитии страны. То есть эстонцы оказались более рациональными, чем латыши, хотя были не менее национально озабоченными.

Левый — значит русский?

Выбранная социально–экономическая модель развития Латвии в известной мере тоже связана с комплексом меньшинства у латышей. В силу целого ряда причин в латышской среде на обыденном уровне произошло отождествление социализма с русскими. В Литве и Эстонии этого не было. А у нас левые идеи с самого начала воспринимались как маргинальные, а социализм — как российская традиция. Поэтому большую часть из этих 25 лет у нас реализуется ярко выраженная правая политика. Реформы в Латвии шли за счет беднейших слоев населения. Власти предержащие, конечно, убеждали, что при переходе к капитализму потери неизбежны. Но это все сказки. Целый ряд восточноевропейских стран перешел от социалистической экономики к свободному рынку без таких драматических потерь. Ни в Словении, ни в Чехии, ни в Словакии, ни даже у наших соседей Литвы и Эстонии нет такого социального расслоения, как у нас.

Однако суждение, что все экономические проблемы Латвии — из–за этнического размежевания, на мой взгляд, миф. Возьмите Эстонию. У них уровень безработицы среди русскоязычных в свое время был чуть не в два раза выше, а уровень доходов существенно ниже, чем у нас. И сейчас еще эта разница существует. Но в экономическом развитии Эстония обогнала Латвию.

Я вижу проблему в том, что представители русскоязычного населения недостаточно вовлечены в политический процесс, и Латвия из–за этого, безусловно, теряет. У русскоязычных людей нет мотивации, и они уезжают. При том что количество населения Латвии уменьшается, удельный вес латышей растет. Это означает, что уезжает больше русскоязычных.

Спекуляция на страхе

Комплекс меньшинства в сознании латышей используется и подогревается политиками. Вся риторика Элерте основана на страхе: что будет, если ЦС придет к власти? Из этого комплекса меньшинства появилась формулировка, оскорбительная для русского языка, чей статус в Латвии как иностранного приравнен к языку суахили или языков индейцев джунглей Амазонии. Я, конечно, не говорю о статусе второго государственного. Изначально было ясно, что самый либеральный латыш пойдет на языковой референдум и проголосует против русского как второго государственного. Сейчас тема референдума постоянно используется в риторике против «Центра согласия» и русскоязычной общины: ага, вот вы какой камень за пазухой все время держали, а теперь мы узнали, какие вы…

Неудачные, непрагматичные, не основанные на дискуссиях решения по русской школе привели и к активизации в 2004 году русскоязычной части населения, когда оно показало, что может быть серьезной консолидированной силой.

Но в эпоху НФЛ русские все–таки сделали выбор не в пользу более радикальных политических сил — Интерфронта, затем партии Плинера и Жданок, а теперь — не в пользу «Зари» Линдермана. Это говорит о том, что в русскоязычной среде доминирует стремление к компромиссному пути. Что, к сожалению, латышскими политиками в последнее время используется явно недостаточно. Показательно, что «Единство» на муниципальных выборах конкурировало с национальным объединением, совершенно не заботясь о том, что думают о его программе русскоязычные рижане.

Любить друг друга не обязательно, но мирно жить необходимо

И все же в латышской политической среде появляется осознание того, что сила латышских партий будет прирастать русскоязычным электоратом. Что касается национального блока, то его предельный потенциал, как показывают опросы, 8% избирателей. Причем, в отличие от электората ТБ/ДННЛ, у национального блока сегодня больше молодых сторонников — в силу того, что молодежи всегда присущ больший радикализм.

А в целом в латышском обществе стремление к компромиссу тоже сильно. По нашим репрезентативным опросам, 82% латышей настроено утилитарно. Это не означает, что они очень любят русских. Но они понимают, что надо как–то жить вместе. Среди эстонцев таких 56%. На вопрос, нужно ли в начальной школе изучать русский язык, 87% латышей ответили утвердительно. Двуязычный фрагмент культуры, то есть общий для двух общин, в Латвии тоже гораздо больше, чем в Литве и Эстонии. Там он 18%, в Латвии — 40%. Оптимизм внушает рост количества смешанных браков между русскими и латышами, лучшее знание латышского языка нацменьшинствами, что признает и Государственный центр языка. И гражданские ценности у нас общие. Это хорошая основа для формирования отношений двух общин в каком–то новом формате.

Пора сойти с ринга

Мы сейчас находимся на переломе. Две сильные общины — близкие по численности и обе с сильным самосознанием — могут стоять, как два боксера на ринге, готовые обменяться ударами. Это для Латвии очень опасная перспектива, и есть симптомы, что она может осуществиться. А вторая перспектива — спокойное сосуществование. Какой сценарий нас ждет, будет зависеть от того, сколько будет в обществе людей, мыслящих прагматично. А удельный вес прагматиков, если сравнивать нас с Эстонией, в Латвии значительно выше — как среди латышей, так и среди русских.