Авторы

Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Вера Бартошевская
Василий Барановский
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Германис
Александр Гильман
Андрей Голиков
Юрий Голубев
Борис Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Надежда Дёмина
Оксана Дементьева
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ария Карпова
Ирина Карклиня-Гофт
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Татьяна Колосова
Андрей Колесников (Россия)
Марина Костенецкая
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Димитрий Левицкий (США)
Натан Левин (Россия)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Сергей Николаев
Тамара Никифорова
Николай Никулин
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
А. Преображенская, А. Одинцова
Анастасия Преображенская
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин

Уникальная фотография

Третий общий съезд РСХД Прибалтики в Пюхтицком монастыре (Эстония) в 1930 году

Третий общий съезд РСХД Прибалтики в Пюхтицком монастыре (Эстония) в 1930 году

Две жизни Роальда Добровенского

Людмила Нукневич

Рижский альманах. Книга 8 (13). - Рига, 2018, стр. 210-222.

 

Штрихи к портрету писателя

Из  Wikipedia: Роальд Григорьевич Добровенский, писатель. Окончил Московское государственное хоровое училище и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького. Учился в Московской консерватории. Работал журналистом в Хабаровске и на Сахалине. С 1975 года живет в Латвии. Член Союзов писателей России и Латвии. Почетный член Латвийской Академии Наук.

Супруга — латвийская поэтесса Велта Калтыня.

В Wikipedia упомянуты четыре книги Добровенского, изданные в России до его переезда в  Латвию, и три – после переезда: «Алхимик, или жизнь композитора Александра Бородина», «Рыцарь бедный. Книга о Мусоргском», «Райнис и его братья. Семь жизней одного поэта».

 

О себе Роальд говорит, что он прожил уже две жизни. О той и другой мы говорили при встрече…

«Это так странно – хотеть писать, а писать не о чем…»

- Как случилось, что при изначально музыкальном образовании вы стали писателем, поэтом, переводчиком?

- Я проучился в Московской консерватории (полтора года) неполный год, пришел к ректору, знавшему меня с детства, и говорю: «Хочу быть писателем, хочу знать, как люди живут». Он посмотрел на меня как на полоумного, но сказал: «Ну что ж, Вася, – насильно мил не будешь».

- Вася?..  Почему Вася, а не Роальд?

-  Роальдом меня назвали в честь норвежского полярного путешественника Амундсена, жутко популярного в Советском Союзе в 30-х годах. Тогда появились десятки Роальдов, и я в том числе. В войну буквально последним поездом из Гатчины нас эвакуировали на Вологодчину, в глухое село Бабушкино, стоявшее в то время в окружении дремучих лесов. Чтобы там дети выговорили «Роальд», было абсолютно немыслимо. Стали выбирать варианты:  Петя? Он и так драчливый. Миша? – он и без того неуклюжий. Вася? – а что, сойдет! И все детство я был Васей, и в хоре мальчиков, единственном об ту пору в Советском Союзе, тоже звали Васей. В училище, помню, классами тремя старше учился смешливый веснушчатый мальчишка  Робик (теперь, конечно, Родион) Щедрин, а в консерватории немецким я занимался в одной группе с Соней Губайдулиной. Она бы, наверное, усмехнулась, если бы кто-нибудь напомнил ей в её  Германии дурацкий стишок давнего соученика: «Даже перед смерти дыркой дульной // Не забыть мне Сони Губайдулиной // И уроки радостные Detsch’а, // Где она училась всех нас бойче». В консерватории я тоже Вася. Только в армии, как полагалось по документам, я стал Роальдом Добровенским.

- Годы учебы - хорошее время?

 - Во всяком случае, незабываемое. По крайней мере раз в год  в Большом театре мы пели на правительственных концертах, в бывшей царской ложе появлялся сам Сталин. Нам предоставляли артистические уборные, там  в ящиках столов мы  обнаружили огромные запасы грима. По воскресеньям в опустевшей школе мы ставили «спектакли»: сами придумывали на ходу текст, сами играли, сами смотрели. Однажды я играл негра и намазался черным гримом до пояса, - представляете, каково было потом отмываться! (смеется)

- Поступили в консерваторию и  вдруг ушли из музыки…

- Я страшно много читал, книги глотал просто сотнями.

- Родительское наследие?

- Да нет, отца я почти не знал, он погиб   в самом начале войны. Мать если и читала, то журналы «Знание-сила», «Наука и жизнь». А ближе к девяноста годам увлеклась детективами.

- То есть вы читатель по призванию, а не по воспитанию.

- Да. Я уходил из консерватории, чтобы  «изучать жизнь». Очень смешное намерение.  Первая моя должность - заведующий избой-читальней деревни Орехово в колхозе имени Ленина. Платили мне на той работе… на сегодняшние деньги если  перевести, евро двенадцать в месяц. Хотя как-то я жил, друзья из консерватории приезжали, однако было так трудно, что я пошел в военкомат и попросился в армию. Меня послали в Германию, сначала в танковые войска, потом перевели в ансамбль песни и пляски.  Мы участвовали в концертах немецко-советской дружбы, и там я однажды познакомился с немецкой девушкой из Freie Deutsche Jugend. А жили мы за высочайшим забором, встречи с местным населением под запретом. В общем, я перелезал через этот забор, что было не только сложно, но и опасно. За связь с немкой меня отправили из Германии в Россию.  В товарном вагоне, так называемом «телятнике» ехали больше месяца, пока не оказались в  в дальневосточной тайге, где я стал  рабочим второй колонны 318-го военного лесозаготовительного отряда. После службы остался на Дальнем Востоке, и через многие годы из Хабаровска, уже будучи автором нескольких книжек, приехал на Высшие литературные курсы в Москву. На курсах тех были великолепные преподаватели, просто замечательные, и такая по советским временам фронда, такие речи - просто удивительно!

– Там вы и познакомились с будущей женой?

- Да, Велта в свое время у себя, в Риге, окончила медицинский факультет. На курсах мы с ней сначала жили на разных концах г-образного коридора в общежитии, потом оказались в соседних. Но я тогда страшно не хотел ехать в Латвию! Если бы Велта не была латышским поэтом, я бы не поехал.

 

«Я не мог себя найти, не знал, что мне делать»

- А почему бы Велте не поехать в Россию?

- В Латвии многие говорил по-русски, в России по-латышски – единицы. И я не мог отнять у Велты… собственно, всё отнять: читателей, издателей, родную среду.  Хотя и я терял немало: в тех местах, где я жил, меня, как говорится, каждая собака знала. Мои книжки к тому времени  вышли в России тиражом больше миллиона экземпляров. А в Латвии девять лет прошло, прежде чем у меня вышла первая книга.

- Почему так долго?

- А я не мог себя найти, не знал, что мне делать.

-  Что помогло удержаться на краю? То, что вы любили друг друга?

-  Вместе мы уже 42 года. Вот как-то… как ключик подходит к одному замку, а другой, на вид точно такой же, чуть-чуть, а не подходит. У нас тоже были трудные периоды, особенно поначалу. Все для меня тут абсолютно чужое, и, наверное, поначалу я был очень трудным человеком. А  спустя три года, случилась жуткая авария. Велта была на волосок от смерти, ее везли к матери, машина столкнулась со стоящим во тьме грузовиком. Когда я пришел в больницу с огромным пучком роз в город Стучка, теперь Айзкраукле, Велта вся была замотана в бинты. И она сказала: «Не смотри на меня, я, наверное, сейчас некрасивая». А видно вообще ничего не было, кроме глаз. Вот когда я действительно понял, что не оболочка - главное. То, что внутри человека, и есть человек. Там, внутри, под бинтами оставалась Велта. В самом ее вопросе уже был человек, женщина, моя Велта – всё-всё мое прошлое и будущее. В прежней жизни я был не слишком моногамным, много чего себе позволял, а тут как отрезало.

- Поняли, что могли потерять? Или  из чувства ответственности?

- Да просто началась другая жизнь. Я вот книгу написал  про семь жизней Райниса, и у меня уж две-то точно есть. Та, что почти до сорока лет, уже состоявшаяся, пестрая, с полным кругом друзей и не друзей, с огромной географией – словом, целая жизнь в России. Но и новая жизнь - здесь – уже началась, многое завязалось, я подружился с совершенно чудесной, удивительной мамой Велты, она, кстати сказать, была знакома с Райнисом. Без них все вообще теряло бы всякий смысл.  От России я оторвался, а что мне было делать здесь, в Латвии?

- Как вас здесь встретили?

- Кто-то смотрел на меня с недоумением.  А у меня было чувство вины перед Россией, которую я оставил, хотя лично мне она ничего плохого не сделала. Но Латвия тогда официально была частью огромной страны, так же, как, скажем, Армения, Грузия.

- Вы чувствовали себя эмигрантом?

- Нет, но я чувствовал, что я все же живу в стране латышей. И я приехал с решением, внутренним решением – уважать отличность другого языка, другого народа от нас. Понимаете, официально все мы были одна страна. Однако советский человек  приезжал в те же Армению или Грузию  и понимал, что он не в России, стопроцентно. Здесь было иначе. Потому что здесь русский язык звучал наравне с латышским, а в некоторых сферах жизни, пожалуй, и преобладал... Вроде бы его прямо  не навязывали, но это как-то висело в воздухе. Другое дело, что латыши дома говорили, конечно, по-латышски и что у них была своя отдушина – в театре и поэзии господствовал латышский язык абсолютно, чужих туда не пускали.

Тогда моя писательская биография, считай, прервалась. Я что-то переводил, в основном стихи латышских поэтов, печатался, но книг не было. Потом я заведовал отделом поэзии в журнале «Даугава». Кстати, в  2000 году  на приеме в посольстве Франции в Москве я встретил Евгения Рейна,  которого Бродский однажды  назвал в числе трех лучших русских поэтов современности, и он припомнил, что именно в «Даугаве» его впервые опубликовали в Советском Союзе после долгого-долгого непечатания. Правда, не стихи, а его перевод с латышского.

- Круг ваших друзей в Риге латышский или русский?

- В Риге – только латышский. Вернее, были друзья и знакомые из русской среды, в той же «Даугаве», была русская секция в Союзе писателей, в то время мощная, и там меня неплохо приняли. Но домашняя среда  абсолютно  латышская, и Велта подарила мне латышских литераторов, с которыми сама была знакома. Ояр Вациетис был нашим соседом, они с Людмилой Азаровой приходили к нам в гости. Приходили Имант Зиедонис с женой, встречались с Имантом Аузиньшем, Кнутом Скуениексом.

- Они говорили по-русски?

- Все говорили по-русски. Вациетис, напомню, перевел на латышский «Мастера и Маргариту».

- А общались вы на каком языке?

- Вначале на русском, я лет семь не решался заговорить по-латышски. Я читал по-латышски, в московской «Дружбе народов» публиковал статьи о переводах, высунув от усердия язык, сравнивал и сравнивал латышские тексты с русским переводом, но – не говорил, не решался. А домашний круг…  Однажды отец Велты сказал мне: «Не говори с собакой по-русски, это латышская собака!» (смеется) Мама Велты плохо понимала по-русски, а мне очень хотелось послушать ее рассказы, латышские. Я был в думе Народного фронта, участником  1-го съезда Народного фронта, делегатом Первой Балтийской ассамблеи. Но при первой же возможности вернулся к своей настоящей профессии.  В общем-то, политику я терпеть не могу, ведь не секрет, что в «минуты роковые» власть над жизнью и смертью людей получают, как правило, не лучшие, а худшие представители рода человеческого.  Между прочим,  хорошо помню, как однажды старушка-гардеробщица протянула мне номерок и сказала: «Ну зачем они всё это затеяли? Ведь так было хорошо, они по-своему говорили, мы по-своему, и так дружно жили!» Я ей, с одной стороны, сочувствовал, а, с другой, тут же  попытался объяснить: понимаете, бабушка, здесь ведь только каждый второй говорил на латышском языке, потом – каждый третий, а потом вообще некому было бы говорить по-латышски.

Вот в этом на самом деле проблема.

 

«Вам можно не суетиться, ваш поезд уже ушел»

- Так в чем проблема?

- В том, что далеко не все понимают, что произошло. Я нахожусь внутри тех и других, и латышей, и русских, и понимаю, почему латыши считают, что отношение к русскому языку как второму государственному означало бы гибель латышского языка. Ведь вокруг – море русской речи. В том же Даугавпилсе, скажем, или в Резекне русский язык больше в ходу. И рядом - огромная Россия. И силы не равны, не равные силы. Если дать абсолютную свободу одному языку, второй постепенно отомрет, я в этом убежден на сто процентов. А к этому не просто шло, этого в советские времена партийные власти упорно добивались, хотя вслух говорилось о «литературе, национальной по форме, социалистической по содержанию».

Я помню, как еще во времена Народного фронта собрались представители трех республик Балтии, и глава тогдашнего   эстонского народного движения латышам сказала: «Вам можно не суетиться, ваш поезд уже ушел». Речь шла не только о латышском языке, но о сохранении латышской нации как таковой.  Это было жестоко, но  очень похоже на правду. В Эстонии и Литве положение было совершенно иным.

- Почему, как вы думаете?

- Потому что Латвия была как бы центром всей Балтии, центром военного округа, промышленности и многого другого.

- Вы не относите происшедшее на счет особенностей латышского национального характера?

- Да нет. Это не характер, это ход истории, исторического развития. Потому что Литва была когда-то государством, Эстония - нет, но она никогда не была цитаделью и лакомой кормушкой для  русского чиновничества. В Латвии же с 1881-го, если не ошибаюсь, года началось насаждение всего русского с постепенным вытеснением немецкого языка и немецких реалий. Но это долгая история.

- Однако национальный характер тоже складывается под влиянием исторических обстоятельств.

- Бесспорно. Но не в смысле качества национального характера, лучших или худших черт. В Латвии вообще уникальная ситуация, когда латышского языка, истоки  которого очень древние, да и народа как такового не было. Зачатки его складывались в 16 веке, а становление нации нужно отнести скорее к середине 19-го. И латышский язык вызревал и  складывался как бы подо льдом, латыши ведь были «никем», лучшие из них, самые-самые старались онемечиться как можно скорее, в этом был путь к успеху. Тем не менее латыши умудрились каким-то образом сложиться  в нацию, сохранить и затем развить под чужой, притом двойной властью свой язык. По-моему, это случай уникальный.

- Вы такой миротворец,  всё понимающий и принимающий… Это ваша натура, или жизнь научила? На самом деле теперь уже «русский вопрос», существование русского языка и образования в Латвии воспринимаются крайне болезненно. Разрыв между русскими и латышами становится все ощутимее. Из русских вписываются в современный местный контекст главным образом те, кто ассимилируются, кому уже все равно, что русский язык, что латышский. А как вы относитесь, скажем, к крайне национально озабоченному  Райвису Дзинтарсу с компанией?

- Во-первых, всегда есть крайности, что среди русских, что среди латышей, и их не так уж мало; загляните-ка в Интернет. Второе: очень опасно, очень неприятно, но оба края должны иметь место. Радуга, которая и ультрафиолетовая и инфракрасная, она красная и фиолетовая по краям. И в любом народе эти, стоящие не только у края, но и за краем, они почему-то нужны, хотя я не только не их сторонник – я их терпеть не могу. Но всякому языку и народу нужен весь спектр, снизу доверху. Зачем-то нужны маргиналы, правда, в  известных пропорциях. Страшно, когда пропорции нарушаются. Собственно, история с Гитлером, это история, когда край решил стать всем, центром всего. Все вроде бы ради народа, для которого это делалось, а оказалось сугубо против.

Теперешние реформы в образовании я не поддерживаю. Мне кажется, намерение во что бы то ни стало не оставить здесь ничего русского, вытеснить нелатышей – sveštautiešus, если по-латышски, - это полная ошибка, это не нужно совершенно. Европа, в которую мы так стремились, поступает по-другому. Другое дело, что Европа заблудилась в противоположном направлении… 

У нас бороться надо не против латышей, а за русский язык. Борьба за русский язык, русскую культуру, за ее  сохранение, в том числе в Латвии, развитие, присутствие не должна быть борьбой против. Тем более не против латышей.

У нас, между прочим, никогда не было такого количества русских литературных объединений, как сейчас. Часть из них, скажем так, обещает немного, но ведь никогда не знаешь, где что взойдет. У нас еще недавно  модно было говорить о духовности. Но сама по себе духовность зависит не от внешних причин.  Духовность идет из семьи, она есть или нет ее в нас самих и в наших детях. Сами учите детей русскому языку, возьмите, где только можно, русское слово, доступное  сегодня в любом уголке мира.  Есть, есть на свете множество вещей, которые зависят от нас, а не от политиков того или иного толка.

 

«Райнис тоже пытался понять, кто он»

- Поговорим, Роальд, о вашем  «Райнисе». Пролог к книге вы написали post factum, уже завершив работу над всем текстом?

- Нет, я написал его с самого начала, и каким он был, таким и оставил.

- Но Пролог очень отличается от всего прочего текста.

- Одна латышская интеллектуалка призналась мне, что, прочитав Пролог, готова  была вовсе отложить книгу, но потом все же дочитала до конца, причем с нарастающим интересом.

- Ваш Пролог, как я это восприняла, манифест своего рода. Пролог как бы обещал некую историю духа, и написан он в таких романтических традициях, которые потом из книги фактически ушли. Так и было задумано или так получилось как бы само собой? В любом случае мистерии духа как таковой я в книжке не почувствовала. Райнис у вас, в сущности, слабый человек, вечно в себе сомневающийся, хотя в чем-то главном силы необыкновенной. Короче, я бы сказала, что ваш Райнис – не герой.

– Во-первых, герой без слабостей – это не ко мне. Во-вторых, это не книга о Райнисе, или, скажем так, книга не только о Райнисе. Зачем я взялся за эту работу? Я хотел понять, что я здесь делаю, что здесь за люди, что за история у этой страны. Райнис, в общем-то, делал то же самое. Тоже пытался понять, кто он. Ни о какой «мистерии духа» я не помышлял. Вот Кирилл Серебренников поставил здесь спектакль. Ему перед этим предложили несколько пьес Райниса – он не впечатлился. Директор Национального театра дал ему прочесть мою книгу, и после этого возникла идея спектакля «Сны Райниса», на сегодня ставшего одним из бесспорных достижений латвийского театра. И Серебренникова интересовал не столько Райнис сам по себе, сколько  вообще человеческое измерение, назначение, мечты, сны, отношения человека с Космосом. Я не в переносном, а в абсолютно прямом смысле думаю, что художник всегда рисует прежде всего себя. От этого никуда не деться. Рембрандт может писать римлян, но прежде всего это он сам, а остальные – то, что он хочет о них рассказать.

И еще о слабостях Райниса. Они мне дороги никак не меньше, чем его подвиги и свершения. Вот он в Петербургской гауптвахте валяется на каменном полу, униженный, его отовсюду должны изгнать, он  просто позорно провалился по всем статьям. Вот тут-то мне Райнис и нужен. Его путь – преодоление препятствий, почти непреодолимых. Таков же путь почти любого народа. Причем для меня несомненно: народ – это вовсе не только  наши соседи в лесу, в поле или на соседней улице, народ – это все поколения, вплоть до глубин уже совершенно неразличимых.

- Роман называется – «Райнис и его братья». А «братья»-то порой крайне  непривлекательные. Тот же Петр Стучка.

- Но ведь латвийские социал-демократы сыграли заметную роль в истории, мировую, можно сказать. А кроме того, и у библейского Иосифа братья были еще те, они же его в рабство продали.  

 

«Если ты говоришь нечто действительно новое...»

-  Вашу книгу вы назвали романом-коллажем, в нем много авторских комментариев и отступлений. Почему такая форма, вам она ближе? И почему чуть ли не все герои ваших книг – из прошлых лет? Бородин, Мусоргский, Райнис… Современники вам не интересны?

- Нет-нет, у меня ведь выходили и прежде книжки. Вот сказку мою через полвека после ее написания переиздали в Петербурге пару лет назад, в Берлинской «Комише Опер»  поставили когда-то первую оперу  на современный сюжет, либретто которой основано на моей сказке.  И все же, кажется,  по-настоящему нашел я себя, когда понял: мне неинтересно строить сюжет, выдумывать; это не мое. Я обнаружил, что мне жутко интересно, просто буквально хлебом не корми, распутывать, стараться понять, что было, как говорится, на самом деле. Я вижу, где мой герой – один, другой, третий –  сам обманывался, где его обманывали, где у него не было возможности добраться до сути происходившего. Понимаю, что и я неизбежно что-то искажаю своим восприятием и рассказом, но, тем не менее, в ходе поисков проступает и нечто подлинное. И, кроме того, это ведь современный, мой сегодняшний взгляд на то, что было и чего не было.

- О ваших комментариях и отступлениях в «Райнисе». Они все же очень личные, заведомо субъективные. Мой латышский знакомый, дипломированный философ, прочитав книгу, сказал сквозь зубы: «Это написал не латыш». Что, вообще говоря, забавно: получается, что о том же Шекспире могут писать только англичане. Но не страшно вам было говорить, в сущности, от первого, авторского бишь, лица?

- Страшно, не страшно… Один латышский литдеятель, помню, сказал мне: «Я слышал, вы пишете книгу о Райнисе? Смелый вы человек!» Сказал таким тоном, что понятно было – за такое может взяться только круглый идиот. Но я готов был к тому, что книжку будут читать самые известные специалисты по Райнису. Да, я был абсолютный чужаком, забравшимся на чужую территорию. Но ведь так же было и с моим Мусоргским. Я никакой не музыковед, а Мусоргским об ту пору занимались целые институты, вышло громадное количество литературы. Кончилось же все тем, что как-то подошли ко мне в библиотеке Салтыкова-Щедрина специалисты по Мусоргскому и спросили, где  я нашел вот это и вот это. Что  касается «Райниса», то в Америке, в латышском еженедельнике «Калифорнийский вестник» была восторженная рецензия с продолжением, в двух номерах, в  Австралии, говорят, очереди выстраивались за книжкой, в Германии, Швеции, Канаде обнаружились читатели и почитатели книги. В самой Латвии она два года подряд объявлялась самой читаемой книгой на латышском языке.

- Однако был и отрицательный отзыв,  в местной прессе - Вилиса Самсонса. Вы сильно огорчились?

- О, это как раз было очень интересно! Самсонс - Герой Советского Союза, бывший командир партизанского отряда, серьезный ученый, один из ведущих академиков, и он был возмущен до глубины души. Он и его ассистент предлагали чуть ли не всем рижским  редакциям текст, начисто отвергающий мою книгу, от начала до конца.

- Что им не понравилось? Трактовка исторических событий, контекст и подтексты, форма изложения?

- Им не понравился абсолютно новый взгляд на Райниса, резко отличающийся от  советского. Из Райниса тогда лепили предельно «правильного» народного поэта, и врали при этом просто безбожно. Я как-то посмотрел фильм о Райнисе, получивший Сталинскую премию, и не нашел в нем одного эпизода, который бы соответствовал действительности. Ни одного! Но академик Самсонс, конечно, до примитивной лжи никогда не опускался, и претензии его были по-своему справедливы. Образ Райниса, старательно создававшийся в СССР почти  полвека, никак не совпадал с тем, что открывалось по ходу моего рассказа. В конце концов, получив отказ во всех рижских изданиях, соавторы сумели выпустить в Даугавпилсе газету на 16 страницах, целиком посвященную осуждению и «разоблачению» моего труда.  Кончалось все фельетоном, где меня называли почему-то Родиком  (мне тогда было уже шестьдесят от роду) и  почему-то намекали на мое неарийское происхождение.  Рассказывали, что одна латышка, известный в Латвии профессор сожгла в печке ту газету, так была возмущена всей этой историей (смеется).  Что же касается меня, то я просто купался во всем этом. Потому что, по моему убеждению, если кто-то не топал бы ногами на импрессионистов, это значило бы, что ничего нового они не сказали. Должно быть несогласие, протест, вплоть до ярости, если ты говоришь нечто действительно новое.   

 

«Язык – это родина, которая всюду с тобой»

- Простите, я еще раз вернусь  к русской теме.  Вы бы подписались под Цветаевским: «Тоска по Родине! Давно разоблаченная морока!»? Или: ubi bene, ibi patria, как писали латиняне, где хорошо, там и родина?

- В одном из интервью я сказал, что ненависть латышей к русским самоубийственна. Не потому, что русским от этого плохо, а потому, что латышам это плохо.  Знаете, что после этого я прочел  в Интернете? «Сколько волка ни корми…». Мол, мы хорошо к тебе относились, а ты все равно вон что говоришь.

Я считаю, что человечество в ХХ столетии испробовало до конца два пути – национальной исключительности и классовой исключительности. Это две разные дороги. Обе предполагали, что цель оправдывает средства, и всё что угодно можно делать во имя идеи. И что же? Посмотрите на «Третий Рейх»! Страна Канта, страна Бетховена, Гете скатилась хуже, чем к дикарству, дикарство было бы предпочтительнее. А в России во имя счастья народного палили  из пушек по тому же народу, по крестьянам. Началось это с расстрела рабочих, которые протестовали против разгона Учредительного собрания. И пошло-поехало. Ленин в одной из записок начертал:  расстреливать беспощадно  как виновных, так и невиновных. Меня эта фраза никогда не оставляет в покое.

Что касается родины…  Знаете, сын Вайры-Вике Фрейберги на ее недавнем юбилее сказал: «Я очень люблю мою родину – Канаду, и я никогда не изменю моему отечеству – Латвии». Родина - dzimtene - там, где он родился, от слова «родиться»,  а земля отцов – отечество, tēvzeme. Я бы не мог так сказать, у меня как была родина Россия, так и есть моя родина Россия, а Латвия – страна, которая приняла меня. Со мной остается и, надеюсь, будет до конца материнский язык. Вряд ли первым я скажу:  язык – это родина, которая всегда и всюду с тобой.

У меня была наивная надежда отдать как бы мой личный долг  России, написав книги о русских композиторах. И заодно хоть как-то искупить свою  вину перед  музыкой, которую бросил. Мне было очень трудно писать эти книги. Их  же никто не заказывал, не финансировал, я сам скупал по ленинградским, московским антиквариатам все,  нужное мне, жутко дорогие издания 18-19 веков. Книга о Мусоргском имела успех. Валерий Гергиев, по его словам, именно после прочтения моего романа устроил в Мариинском театре  потрясающий фестиваль, когда было сыграно до последней строчки  все, что написал Мусоргский. Георгий Свиридов, уже тяжело больной, прислал самый лестный отзыв. Иннокентий Смоктуновский читал текст от автора в серии радиоспектаклей по моей книге. Потом был фестиваль Большого театра, посвященный Мусоргскому, и там вручили именные медали «за Мусоргского» Елене Образцовой, Борису Покровскому, Евгению Нестеренко, вашему покорному слуге...

Надеюсь, я не остался совсем уж в долгу и перед Латвией, приютившей меня. 

При  всем  при том я был и остаюсь русским литератором. И таких, как я, сегодня немало, русские поэты, прозаики, драматурги  разбросаны по всему миру. Да и только ли  сегодня? Не грех вспомнить, что «Мертвые души» чуть ли не целиком написаны в Риме…