Авторы

Виктор Абакшин
Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Василий Барановский
Вера Бартошевская
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Константин Гайворонский
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Герич (США)
Андрей Германис
Александр Гильман
Андрей Голиков
Борис Голубев
Юрий Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Надежда Дёмина
Оксана Дементьева
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Ария Карпова
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Андрей Колесников (Россия)
Татьяна Колосова
Марина Костенецкая
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Димитрий Левицкий (США)
Натан Левин (Россия)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Тамара Никифорова
Николай Никулин
Сергей Николаев
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
Анастасия Преображенская
А. Преображенская, А. Одинцова
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Георг Стражнов
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин

Уникальная фотография

Выпуск РГРСШ 1927 года

Выпуск РГРСШ 1927 года

Заложник Гестапо

Кирилл Мункевич

 

Газета «СМ», 1998, №№144, 146, 147, 148, 149, 151, 152.

Из дневника Кирилла Мункевича, узника Рижской центральной тюрьмы 

12.09.42 —10.11.43 гг.

Литературная запись Леонида КОВАЛЯ

 

Биографическая справка

Предлагаемые дневниковые записи — уникальный исторический документ. К сожалению, о времени гитлеровской оккупации Латвии на­писано, а тем более издано, непростительно мало. Непростительно, ес­ли учесть, что то кровавое время искажается, обеляется любителями выдавать черное за белое. 

Кирилл Мункевич (1879—1950), известный рижский адвокат, родил­ся в Салдусе, в крестьянской семье. Отец — Георг Микелевич Мункевич, латыш, мать Мункевич Билла Екабовна, урожденная Зоммерфельд, немка. В семье было восемь детей. В живых осталось трое. 

С восьми лет Кирилл совмещал учебу в народной школе с пастушеством. В 1899 году окончил Балтийскую учительскую семинарию. Преподавал в школе, в Берзауне. 1 января 1901 года переехал в Россию. Увлекся сельским хозяйством. Окончил в Горках под Могилевом сельскохозяйственное учебное заведение. 

В 1907 году в Лиепае женился на Марии Николаевне Шперлинг, нем­ке. От этого брака родилось четверо детей. Дочери Александра (1908), Вера (1909), Евгения (1912) и сын Леонид (1918). 

Кирилл Мункевич работал управляющим имениями у разных знаме­нитых в то время помещиков, затем вплоть до 1921 года — агрономом-педагогом. В 1921 году вернулся в Латвию. Работал старшим агрономом министерства земледелия и одновременно учился на юридичес­ком факультете Латвийского университета. Получил степень магистра права. С января 1928 года вплоть до своей смерти работал в адвокату­ре, был юрисконсультом министерства образования, откуда ушел в знак протеста против политики правительства в области образования, которая живо напоминает сегодняшнее направление дел в этой области. После войны стал членом оргбюро коллегии адвокатов, затем членом ее коллегии.

 

Посвящается памяти дорогой дочери моей — Неплюевой Веры Кирилловны, урожденной Мункевич, павшей от рук немецких фашистов на заре 5 января 1944 года, в лесу, в окрестностях Риги.

 

12  сентября 1942 года, суббота, 8 часов утра. Арест

Я шел от знакомых, где ночевал, к себе домой. Шел со стороны ул. Бривибас, переименованной в Гитлерштрассе, завернул на ул. Лачплеша, по левой стороне, к своему дому №36, в котором моя семья занимала пятикомнатную квартиру. Я отпер дверь своим ключом, вошел в переднюю. Едва я успел закрыть дверь, как между мной и ею оказались два молодых человека в форме гестапо. Один из них обратился ко мне на латышском: 

— Мы из полиции безопасности и дол­жны произвести в вашей квартире обыск. Вот ордер! — В ордере было сказано, что после обыска меня и мою жену Марию Ни­колаевну следует доставить в геотапо.

Вместе со мной в квартире проживали мой сын Леонид и дочь Вера с мужем Вла­димиром Неплюевым. Я в ходе обыска по­пытался пройти в комнату дочери, но меня туда не пустили. У двери комнаты дежурил гестаповец. «Вера там», — шепнула мне жена. Обыск длился с 8 до 11 часов.

После обыска, в ходе которого ничего компрометирующего меня не было найдено, мою жену, дочь и меня отвели в гестапо, бу­львар Райниса 6, на допрос. Да, чуть не за­был. Вместе с нами был препровожден в гестапо некто Николай Наглис, который на­кануне обыска был у моей дочери и в это ут­ро оказался в нашей квартире. В гестапо нас рассадили в одной большой проходной ком­нате, но так, чтобы мы не могли общаться друг с другом. Вскоре я заметил, что г-н Наглис чувствует себя здесь как дома. Он даже перекидывался кивками головы с проходившими мимо гестаповцами. А дочь вы­давала его мне за своего человека, друга своего мужа Владимира Неплюева, с кото­рым они распивали напитки, конечно креп­кие, которые в изобилии приносил этот «друг дома». Но посмотрим, что же будет дальше.

12.09.42. 12 часов пополудни. В гестапо

Минут через тридцать после нашего при­хода в гестапо меня вызвали и повели вниз, в подвал здания. Здесь меня принял чело­век, которого я раньше хорошо знал, — г-н Лагздыньш служил судебным исполнителем при Рижском окружном суде. Меня тщате­льно обыскали и положительно все отобра­ли — подтяжки, ножик, вязаный шелковый кисет на серебряных кольцах для мелкой металлической монеты, даже гребешок. Карманный кожаный портфель с 400 мар­ками немецких денег и паспортом у меня отобрал агент гестапо Вилциньш при обыс­ке на квартире. Лагздыньш высокомерно и торжествующе посмотрел на меня и, не за­давая вопросов, приказал караульному: 

— В седьмую камеру!

Узким подвальным коридором меня по­вели в самую заднюю часть подземелья. По обеим сторонам коридора — двери, закры­вающие вход в бункера — каменные меш­ки для заключенных. В конце коридора дверь с цифрой 7. Значит — мой бункер - мешок. Караульный большим сквозным ключом открыл дверь и изысканно-вежли­во произнес: 

— Пожалуйте! 

Я вошел в бункер. Дверь захлопнулась. Бункер представлял помещение 7 футов длины, 5 футов ширины и 8 футов вышины. Пол цементный. Под самым потолком — небольшое продолговатое оконце с желез­ной решеткой. Кроме железной кровати в бункере имелась деревянная скамейка длиною в 2 метра. В бункере был тусклый полумрак. Холод и сырость очень скоро сковали мое тело — меня взяли из дому в одном пиджаке и в рубашке без жилета. За окном послышались шаги множества лю­дей. Я встал на скамейку и, стоя на цыпочках выглянул в окно. Среди заключенных, мужчин и женщин, выделялся мужчина с обезображенным от побоев лицом. Я присмотрелся и тут же узнал частого гостя Неплюевых фотографа Антона Яблонского. и он здесь? Я ничего не понимал...

13 сентября 1942 года, воскресенье. Вопросы без ответов

Первая бессонная ночь в бункере нас­троила меня на весьма пессимистический лад. Я терялся в догадках. Почему я здесь? Почему вместе со мной взяли мою жену и дочь? Кто такой Наглис? Антон Яблонский здесь. Неизвестность повергла меня в уны­ние. А холод мучил беспощадно. В 13 часов подали обед. Граммов 100-150 хлеба и ка­кой-то баланды, холодной, с отвратительным запахом. Ложки не дали. Прихлебнул немного прямо из миски...

14 сентября 1942 года, понедельник. Круг лиц расширяется

Весь день прошел в ожидании допроса... А от холода я просто изнемогал. Стал звать караульного. Он появился в камере, резко спросил: чего надо? 

— Замерзаю. Позовите кого-нибудь из старших.

— Обойдетесь! Не на курорте! 

У меня в кармане была непочатая пачка сигарет «Rīga». Я протянул ее караульному. Он без слов взял ее, буркнул: ладно, пере­дам начальству. 

...На дворе послышались шаги. Со всеми предосторожностями поднялся на скамей­ку, выглянул в окошко. По двору по кругу шли пять женщин двух из них я узнал — Викторию Яблонскую, жену фотографа Антона Яблонского, и Марию Москаленко, же­ну известного в Риге лошадника и наездни­ка ипподрома Москаленко, приятельницу моей дочери Веры. Я вздрогнул от страш­ной догадки, пронзившей мой мозг... 

Вечером Лагздыньш сам принес мне в камеру одеяло. 

На допрос меня так и не вызвали. Еду дали только раз, часов в 14, — миску супа и кусочек хлеба. 

В ночь с 14 на 15 сентября. Виселица 

Всю ночь в коридоре слышались шаги... Кого-то тащили по полу, кто-то дико кри­чал, стонал, кто-то с кем-то боролся... Особенно поражал женский голос... Я закрыл уши руками, чтобы не слышать стона несчастной женщины... Спать я не мог.  Под­нялся на скамейку и в предрассветных су­мерках увидел у глухой стены соседнего дома два столба с перекладиной, с которой свисала веревка. В груди что-то кольнуло, похолодело. Кого же здесь ночью вешали? Тревога овладела мною. 

Между тем уже рассвело, и вдруг из-под кровати выбежала мышка. Боже, как я об­радовался этому живому существу. 

Когда меня вели в уборную, я кашлянул у дверей бункера, в котором сидела моя дочь. Она мне ответила тем же. «Слава Бо­гу, она жива!» 

Днем через окошко увидел во дворе свою жену на прогулке. Стало легче.

 

16 сентября 1942 года, раннее утро. «Черная Берта» 

Рано утром во дворе послышался шум въезжающей машины. Поднялся на ска­мейку и увидел «Черную Берту» — крытую машину, которая вызывала ужас у рижан. В ней гестаповцы увозили людей на расстрел. Чаще всего — в лес Бикерниеки. За кем она пришла сегодня, это сводница смерти?

Часов в 12 караульный постучал в мою дверь и крикнул: 

— Велели передать — вас допросят се­годня или завтра утром!

Снова шум во дворе. Я выглянул: семе­ро мужчин, возраст 18-25 лет. У двоих вспухшие от побоев лица, черные крово­подтеки. Поодаль я увидел Викторию Яб­лонскую и Марию Москаленко. Моей доче­ри на прогулке не было. Ей вообще запре­щено? Что же объединяет этих женщин с Верой?

 

17 СЕНТЯБРЯ 1942 ГОДА. ДОПРОС В ГЕСТАПО

Утром я услышал за дверью голос: «Здесь седьмая камера?» Караульный открыл дверь. Рядом с караульным стоял одетый в немецкую форму молодой человек, который обратился ко мне по-латышски:

— Вас требуют наверх к инспектору на допрос! 

Поднялись с провожатым тремя лестницами и вошли в большую комнату. За тремя массивны­ми письменными столами сидело по одному гестаповцу. Меня подвели к среднему столу, за которым сидел инспектор латышского отделения гестапо, мужчина лет тридцати пяти, в очках. Я узнал в нем бывшего до оккупации члена Елгавкого окружного суда по уголовному отделению Миленбаха, переменившего свою фамилию на Силиса, следуя призыву Улманиса сменить нелатышские фамилии на латышские. 

Миленбах-Силис приподнялся со своего места и, пытливо глядя на меня, произнес: 

— Вот, видите ли, при каких обстоятельствах приходится теперь с вами встречаться!

— Да, всякое бывает, и разное случается в жизни, — ответил я инспектору, глядя на револьвер, который он как бы демонстративно положил на стол передо мной. 

Инспектор взглянул на меня Юпитером: 

— Ну, рассказывайте свои дела! 

— Дел у меня нет никаких. Я жду от вас сведений: почему я арестован и нахожусь в заключении уже пятый день, — ответил я спокойно, глядя прямо в глаза гестаповцу. 

В ответ на мои слова он разразился притворным хохотом, а затем ехидно произнес:

— Ну, ну, ну! Самый главный вожак и ничего не знает. Не играйте комедию! Предлагаю все чистосердечно рассказать — и для вас, и для ваших сообщников так будет лучше. Все ваши друзья во всем признались и подробно обо всем рассказали. Так что напрасно вы запираетесь! 

— Не знаю, о каких сообщниках вы говорите. В моей адвокатской работе никаких сообщников нет и быть не может. Титул вожака, которым вы меня наградили, мне не подходит. У меня был обыск, после которого арестовали меня, мою жену и дочь. Я не знаю причин обыска и ареста.

— Что вы притворяетесь, господин бывший адвокат! — вскипел инспектор. — Вы в своей квартире прячете наших врагов, бежавших пленных красноармейцев, коммунистов, снабжаете их одеждой, продуктами и помогаете пеправить за линию фронта и в латгальские леса  — к большевистским партизанам! Свой костюм, почти новый, вы дали бежавшему из плена офицеру Красной армии, который сколачивал ряды вооруженных бандитов! Чаи с ним распивали! О положении на фронте беседовали! Слушали советские радиопередачи! И после эго вы здесь врете, что ничего не знаете! Вы сами затягиваете петлю на своей шее!

— Повторяю, мне ничего не известно о бежавших из плена красноармейцах и их местонахождении. Никогда никого я не снабжал одеждой и продуктами, — твердо стоял я на своем. 

— А вот ваша дочь Вера Неплюева чистосердечно во всем призналась и утверждает, что вы обо всем знали! Врет ваша дочь? Хотите очную ставку с дочерью? Можем устроить! -   И он при­казал караульному: — Приведите Веру Неплюеву! 

Минут через десять привели мою дочь. Она еле передвигалась. Ее лицо было покрыто сле­дами побоев, пыток. Веру посадили так, чтобы я не мог ее видеть, не поворачиваясь в ее сторо­ну.

— Вот, Неплюева! — начал инспектор. — Ваш отец отрицает все, что вы говорили следователю. Он даже не признает, что подарил костюм бежавшему офицеру. Кто же из вас врет?

Вера посмотрела на следователя (я это ощу­тил кожей) и, глядя ему в глаза, твердо ответи­ла: 

— Отец ничего не знал. 

— Отец ничего не знал, а бежавший преступ­ник разгуливает в его костюме! — Гестаповец подошел к Вере, я ощутил его прерывистое ды­хание и невольно повернулся. Миленбах-Силис налился кровью: — Ваша версия рассчитана на простаков, мадам Неплюева! 

— У отца есть несколько костюмов, которые он не носит, — твердо настаивала на своем Ве­ра. — Мать обычно отдает эти костюмы бедным людям. Один из них я выбрала, лучший, и пере­дала для пленного. Я об этом уже говорила на допросе.

Гестаповец заглянул в бумаги и продолжал: 

— Вы показывали, что отец заходил в вашу комнату и распивал чаи вместе с бежавшими преступниками. Вы не станете этого отрицать? 

— Отец часто заходил в нашу с мужем комна­ту, когда у нас бывали гости. Мы пили чай и ве­ли обычные разговоры, которые не касались по­литики. Бежавшего пленного я представила отцу как шофера немецкого офицера из Даугавпилса. Я никогда не говорила отцу, что у нас могут по­явиться бежавшие пленные. Вместе с нами отец никогда не слушал по нашему приемнику мос­ковские радиопередачи. Отец знал, что я ношу продукты и собираю старую одежду для органи­зации, помогающей русским пленным, которая действовала при рижском православном Ка­федральном соборе и состояла из духовных и светских лиц. Организация действовала легаль­но, потом ее закрыли и запретили. После закры­тия организации мы с отцом никогда не вели разговоров о помощи пленным, — Вера говори­ла спокойным уверенным голосом.

 

18 СЕНТЯБРЯ 1942 ГОДА. В ТЮРЕМНОЙ КАМЕРЕ

Мы вышли из ворот гестапо вечером. Воору­женные провожатые, словно идя навстречу мое­му тайному желанию, повели нас мимо оперного театра — здесь я в течение девяти лет был юрисконсультом, мимо университета — моей альма-матер. Я мысленно прощался со своим прошлым, со всем, что мне было дорого в этом городе... На улице Кришьяна Барона мы сели в трамвай — часы на здании Даугавпилсского вокзала показывали 19.30. Пока трамвай N 3 вез нас к Матвеевскому рынку, я мысленно восста­навливал череду последних дней и событий. И первая мысль, ударившая меня как обухом: кто мог предать Веру? Перед моим мысленным взо­ром прошли все ее гости... Кто из них?

 

У Матвеевского рынка воо­руженные наши спутники приказали нам выйти, и мы пешком,  через полотно железной дороги, Матвеевское кладбище прошли к Центральной тюрьме. Пропус­тили нас по словесному паролю конвоиров. У ворот я увидел группу людей, большинство женщины. При тусклом свете  фонаря я издали узнал свою дочь, Марию Москаленко... А где же моя жена? 

У входной двери в первый корпус стоял молодой человек в  одежде латышских айзсаргов,   но без наплечников. Нас пропустили, и мы оказались в длин­ном коридоре, довольно ярко  освещенном. Здесь нас с Блицаном разделили — впоследствии я узнал, что этот молодой  человек был частым гостем у  Яблонских. Конвоир приказал мне стать лицом к стенке. Я успел заметить, что у противоположной стенки выстроены в шеренгу человек пятнадцать — евреев. Вдоль стенки прогуливался молодой охранник и вполго­лоса отдавал команды: 

— Присесть! Встать! Присесть! Встать! 

Некоторые из узников в изнеможении упали на пол, но это не остановило охранника, он продолжал с нескрываемым  наслаждением отдавать свои команды, подбадривая падающих пинками сапога. 

Меня ввели в затемненную комнату. Тщательно обыскали, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали во всех ракурсах. Затем меня провели в дру­гое помещение, приказали догола раздеться и взвесили... Когда я оделся, меня снова по­вели по коридору. Мы остановились у камеры N 30. 

Камера N 30 — камера-распределитель. Отсюда наутро меня перевели в камеру N 22. Следует заметить, что в камере  N 30 большинство заключенных составляли русские — русский язык преобладал в разговоре. И там, и в новой камере на меня люди буквально набросились с вопросами — как там, на воле? что на фронте? По настроению  людей я понял, что они не принимают новую власть, верят в победу Красной армии: 

— Скоро ли задавят эту  проклятую фашистскую гидру?

Этот вопрос люди ставили  скорее с восклицательным, чем с вопросительным знаком.

 

19 сентября 1942 года. Сокамерники. Снова допрос

В камере люди знакомятся сразу. И вскоре я знал, кто мои  сокамерники: бухгалтер одного рижского кооператива Абикукс, учитель Рижской польской школы Шкершкан Франц, знавший меня в то время, когда я работал в министерстве народного просвещения, еще один бухгал­тер, из Лиепаи, по фамилии Пизик. С этими людьми я быстро нашел общий язык. Когда утром меня обстригли под нулевку, нас уже трудно было отличить друг от друга. 

Кормили нас так, чтобы душа держалась в теле: на завтрак эрзац-кофе и кусочек хлеба, на обед тарелка жидкого картофе­льного постного супа, на ужин еще пол-литра супа непонятно­го происхождения. Деревянные нары опускались только на ночь. Едва я оказался на нарах, мой сосед вполголоса спросил меня:

— Надеешься выйти живым?

— И, не дожидаясь ответа, сам себе ответил: — Отсюда это почти никому не удается. Надо быть твердым как камень. 

Среди сокамерников выде­лялся своей наружностью и по­ведением ученик Рижской средней русской школы, грек по национальности, фамилию ко­торого я, к сожалению, никак не могу вспомнить. Он переходил от одной группы людей к другой, бродил, погруженный в себя, прислушивался к чему-то, мо­жет быть, к биению своего сер­дца. Этот юноша был советским партизаном, схваченным нем­цами у железной дороги между Ерсикой и Даугавпилсом при попытке взорвать путь перед проходом немецкого военного эшелона... Вскоре этот юноша был уведен на расстрел.

В 12 часов пополудни в ка­меру был помещен новый узник, эстонец, по фамилии Ломм или Ламм. Он говорил только по-эстонски. Одет был в одни лох­мотья, без обуви, ноги были обмотаны тряпками. Это был муж­чина лет 35-40, крепкого телос­ложения, обросший густой рыжей бородой. Общими усилиями удалось выяснить, что он парти­зан, схваченный в Лубанских лесах. Мы накормили этого че­ловека, употребив все свои за­пасы. Забегая вперед, скажу, что этот мужик ночью шарил по чужим сумкам — голод терзал его. Сокамерники, правда, при­мерно наказали ночного вора. 

После обеда меня вызвали на допрос. Он проходил прямо в коридоре. Вели допрос два айзсарга. Когда подошел к столу тот, что постарше, Зевсом взглянул на меня, иронически улыбнулся и стал записывать мои данные. Узнав, что я зани­маюсь адвокатурой с 18 января 1928 года, он сделал удивлен­ное лицо: за что же вас аресто­вали? 

— Это пока неизвестно и мне самому, — ответил я.

— Без причины никого не арестовывают, в тюрьму не са­жают! Что же вы делали при бо­льшевиках?

— Был адвокатом, как и до них.

_ Этого достаточно! Вы служили большевикам! Довольно!

Я вернулся в камеру. Этот краткий допрос встревожил меня и лишил сна. Я лежал на го­лом деревянном топчане и слу­шал саму ночь. Во дворе то и дело раздавались выстрелы.

 

23 сентября  1942 года.  Меня вызывают с вещами

Что самое страшное в тюрь­ме? Ожидание судьбы? Приго­вора? Вызова на допрос? Я вскоре убедился, что самое страшное — это текущие один за другим дни полного безде­лья. Ты не знаешь, куда себя девать, тебя одолевают апатия и безысходность. Из нашей ка­меры одному Абикуксу повезло: знакомый надзиратель устроил его на работу. Говорили, что ра­боту можно получить за взятку... 

23 сентября, к вечеру, меня вызвали, как было приказано, со всеми вещами. Я всполо­шился, не на шутку заволновал­ся. Что это значит — со всеми вещами... В коридоре уже стоя­ло человек восемь, тоже с ве­щами. Караульный выстроил нас в одну шеренгу и стал каж­дого тщательно обыскивать. Тут появились два старших надзи­рателя, и в одном из них я узнал своего клиента по одному юри­дическому делу — Залитиса. «Куда это нас?» — успел спро­сить у него, когда мы тронулись с места. «Не волнуйтесь, вас переводят в рабочий корпус, там вам будет лучше», — отве­тил он. Я понял, что уйду отсю­да не скоро, если вообще когда- нибудь выйду на свободу. 

Семь человек отправили в верхний этаж рабочего корпуса. Мне было приказано остаться внизу и занять нижнюю нару N 7. Моим соседом оказался Янис Индрикович Вейде, риж­ский торговец фруктами, мы с ним потом очень подружились, у меня есть записи его тюремной эпопеи. 

Мне выдали залатанную по­лосатую одежду, лапти и пор­тянки. Я стал постоянным оби­тателем рабочего корпуса Цен­тральной тюрьмы. 

В двух отделениях-этажах рабочего корпуса томилось до 600 человек. Скученность — невыносимая... Бесчинствовали надзиратели. Они в отсутствие заключенных устраивали шмоны-обыски. После них помеще­ние имело вид страшной разру­хи — как будто здесь побывали грабители. Исчезали личные вещи — носовые платки, носки, перчатки, полотенца...

Особенно бесчинствовал старший надзиратель Михельсон. Это было грубое и жестокое животное, безжалостное и... глупое. Его любимое изречение было «Не дуй в п...у пепел!» Он употреблял его по всякому слу­чаю. сам дико над ним смеялся и не щадил никого, кто попадался на его пути.

 

Середина октября 1942 года. Кое-что проясняется

К середине октября в рабочий корпус были переведены фотограф Антон Яблонский и сапожник Федор Губко. Яблонского поместили в нашу нижнюю ка­меру. Антона и его жену Виктоию я часто видел в гостях у моей дочери. Федора Губко я увиел впервые здесь, в тюрьме. Гестапо проявило себя не с самой мудрой стороны, дав нам возможность встречаться! То, то я узнал от моих новых сокамерников, повергло меня не то то в уныние, а в состояние, казалось бы, безвыходное. Я понял, что надо мной занесен дамоклов меч и должно произойти чудо, чтобы он не сработал. 

Но обо всем по порядку. Все началось с ареста бежавшего пленного, того самого, которого дочь выдавала за шофера из Даугавпилса. Назову его инициалы — И. Р. Сначала он скрывался на квартире Москаленко, затем был переправлен к Яблонским, на Бривибас 26. Здесь  И.Р. заболел воспалением легких. Квартира находилась в доме, принадлежавшем присяжному поверенному Гаману. Дворничиха дома (Козловская) активно включилась в тайную борьбу с оккупантами: доставала лекарства, приносила продукты... Теперь и она, и ее муж тоже содержатся в первом корпусе тюрьмы. 

После выздоровления И.Р. моя дочь Вера перевела его в нашу квартиру, где, как я уже сказал, по отдельному ордеру проживала семья дочери: она иеё муж - ресторанный певец Владимир Владимирович Неплюев.   И.Р. занял комнатку, предназначенную для домработницы, оказавшуюся свобод­ой, так как прислугу мы не дер­жали. 

— Мой земляк, он часто ездит из Даугавпилса в Ригу, возит высокое начальство, пусть погостит, — представил мне своего друга Владимир. 

Было это в марте 1942 года. 4 преля, подозревая предстоящий налет гестапо, Вера перев­ела И.Р. к Москаленко, а затем к Губко, проживавшему в Мосовском форштадте. Здесь он в июле 1942 года был схвачен гестаповцами. Не выдержав пыток, И.Р., как мне сказали Яблонский и  Губко, назвал все свои явки и всех участников организации. 

Но кто же выдал И.Р.?

На этот вопрос ответа не было. 

Между тем из рассказов моих друзей по несчастью стало ясно, что гестапо уже вычислило главного руководителя органи­зации. Теперь оно, гестапо, искало доказательств и свидетельств, которые могли бы утвердить бесспорность выдвинутой версии.

 5 декабря 1942 года. Пытки. Допросы

Открою карты: в гестапо были уверены в своей версии — главным руководящим лицом в «накрытой» организации был ваш покорный слуга, т. е. я, Ки­рилл Мункевич, не последний в Риге адвокат. 

Гестаповцы стали собирать материал для подтверждения своей версии. И пока шел сбор материалов, меня на допросы не вызывали фактически с 17 сентября. Зато сбор материалов, которые должны были меня изобличить, велся присущими гестапо методами — пытками, шантажом, истязаниями заключенных. Мне стало известно, что мою дочь, Яблонских, Москаленко, Губко, Козловских непрерывно допрашивали... Я был свидетелем того, каким возвращался с допросов Яблонский: тяжело избитый, с опухшим от побоев лицом, с висящими, как палки, руками... Придя в себя, он рассказывал, как ему выкручи­вали руки, что причиняло невы­носимую боль, он терял созна­ние... Его обливали водой и сно­ва пытали, пытали... После оче­редного допроса Антон букваль­но вполз в камеру на четверень­ках, даже стоять он был не в си­лах. Его словно парализовало, разговаривать не мог, подошвы ног были багрово-синие, зубы выбиты... И другие люди, арес­тованные по этому делу, остава­лись людьми, несмотря на пытки и истязания... Этим мужествен­ным людям, мученикам гестапо, я обязан жизнью.

 

5 декабря 1942 года, вторая половина дня. Первый допрос в тюрьме 

— Мункевич, на допрос! — неожиданно услышал я голос надзирателя. Меня повели длин­ным коридором, поставили ли­цом к стенке у дверей одного из кабинетов. Стоял я так довольно долго — около часа. Из дверей вышла моя дочь, она шла, шата­ясь и ничего не замечая вокруг. Тотчас позвали в кабинет меня. На столе перед следователем лежала объемистая папка. Я успел прочесть имя следователя  — Роберт Райт. Он вдруг встал и сказал, что отлучится на пять минут... Прошло пять, десять, пятнадцать, двадцать минут — следователь не возвращался... Я понял, что меня испытывают и следят за моим поведением. Я сидел свечой... Дверь внезапно распахнулась, и быстрыми ша­гами вошел следователь. Он уг­лубился в чтение бумаг. Каза­лось, он был чем-то недоволен, даже расстроен, потом стал за­давать мне самые банальные вопросы: фамилия, имя, отчес­тво, год и место рождения, ад­рес, профессия и т. п. Все это уже имелось в деле... Почему же он ведет себя так, словно ему не  о чем со мной говорить? Ему, дескать, и так ясно, кто перед ним. Он может вынести свой приговор? Отправить на висели­цу. В Бикерниекский лес. Мы встретились взглядами. Глаза следователя безучастно скольз­нули по мне: дескать, о чем с то­бой говорить...

— Пожалуй, на сегодня хва­тит, — вдруг сказал он и нажал на кнопку звонка, не внося ни одного слова в протокол допро­са. Мне стало не по себе...

 

Конец января 1943 года. Слухи о смерти жены 

В конце января 1943 года до меня дошел слух, что моя жена, Мария Николаевна Мункевич, после одного из допросов умер­ла, не приходя в сознание... Че­рез день то же самое передали мне о дочери Вере... Я изнемо­гал от неизвестности. Но мир не без добрых людей, и в тюрьме тоже.

Помощник старшего надзирателя Александр Свикис, видя мои мучения, сжалился надо мной и пообещал всё узнать.  Он мне и сообщил, что жена моя жива, а вот дочь моя находится в бессознательном состоянии после допроса и вот уже пятый день лежит в подвальной камере третьего больничного корпуса. С помощью того же Свикиса и надзирательницы прачечной, где Вера работала, и при содей­ствии бывшего частного пове­ренного, а ныне — дворника больничного корпуса заключен­ного Карла Дзениса мне удалось передать Вере собранные моими сокамерниками продукты... По­могла поставить ее на ноги са­нитарка больничного корпуса — русская женщина, фамилию ко­торой я, к великому моему со­жалению, никак не могу вспом­нить.

 

В ночь с 4 на 5 мая 1943 года. Расстрелы, расстрелы...

Ночью мне пришла в голову мысль записать даты расстрелов, которые состоялись за время мо­его пребывания в тюрьме. Это были расстрелы без суда, по во­ле гестаповских чинов разного ранга. Человека вызывали на допрос и по распоряжению сле­дователя увозили на расстрел... 

Итак, сколько же их, расст­релов, на моей памяти?

Первый такой ночной вывоз обреченных в Бикерниеки про­изошел в ночь с 22 на 23 октяб­ря 1942 года. От надзирателей мы утром узнали: увезли из тю­рьмы 90 человек — мужчин и женщин. Вторая акция прои­зошла в ночь с 21 на 22 ноября  — увезли 85 обреченных. В следующий раз, в ночь с 14 на 15 декабря, было расстреляно 35 человек. После этого насту­пило некоторое затишье. 

Никогда не забудется мне ночь с 4 на 5 мая 1943 года. В два приема из рабочего корпу­са вывели 40 человек, а из всей тюрьмы — 238 мужчин и жен­щин. Из нашей нижней камеры забрали старшего лейтенанта Яунзема, инспектора народных школ Яниса Лагздыньша, директора Рижской русской шко­лы Макарова, трудового крес­тьянина Покулиса, работника НКВД Якубовича и других... Мужественно шли на смерть Яунзем, Лагздыньш, Якубо­вич... Они не выказывали ника­кого страха, ободряли других... Они вышли из камеры твердой поступью, гордо подняв голову, отпуская едкие слова-проклятья в адрес палачей... Лаг­здыньш перед самым выходом из камеры вдруг громко произ­нес: «Подождите, ребята, я сперва свой бутерброд съем, не оставлять же его этим пала­чам!..» Мы прощались молча... Каждый из нас в этот момент думал о том, что и он может оказаться у порога смерти... Директор школы Макаров пе­ред выходом из камеры упал в обморок... Надзиратели вынес­ли его на руках... 

На следующий день, 5 мая, к вечеру по тюрьме разнесся слух, что в лесу приговоренные вступили в схватку с палача­ми... 

Иногда приговоренных к расстрелу собирали всех вмес­те в подвальном помещении с наглухо закрытыми дверями и окнами. Помещение не осве­щалось... Люди томились в темноте стоя, тесно прижатые друг к другу... 

Групповые расстрелы про­водились не только в окресностях Риги, в лесах — Бикерниекском, Саласпилсском, Катлаалнском - и в восьми километрах по шоссе в сторону Елгавы. Расстрелы в одиночку производились на месте, во дворе тюрьмы - во время прогулок мы видели  в глухой стене следы от пуль на высоте человеческого роста. Выводили на расстрел не только из тюрьмы, но и прямо из гестапо и полицейских участков. 

После ночной экзекуции в ночь с 4 на 5 мая я заболел общим потрясением нервной системы и слег. Через тюремного фельдшера Брейкша добился осмотра врачом Петкевичем... Он долго советовался с начальством. Очевидно, я был еще нужен живым, и меня перевели в больницу.

 

10 мая 1943 года. Откровения убийц

10 мая я был переведен из рабочего корпуса в больницу. Состояние мое было тяжелым, не мог передвигаться. Меня одолевали ночные кошмары. Надо отдать должное врачу Петкевичу: он многих спас, много сделал для того, чтобы сохранить мне жизнь... Постепенно я стал вникать в жизнь больницы, ее тайны, познакомился с ее контингентом... В одной из подвальных комнат томились 30 женщин-евреек из Рижского гетто. Среди них была одна из моих бывших клиенток Вера Вульфсон. Ее муж, оптик по профессии, был расстрелян в январе 43-го года... Еврейки содержались на ликвидационном режиме. Они получали одну треть и без того голодного пайка узника... Медицинскую помощь им оказывать было запрещено...

В камерах-палатах содержа­лись вместе и политические, и уголовники. Последние чувство­вали себя хозяевами, отличались безудержным бахвальством, гру­бостью, жестокостью... Ох, с ка­ким наслаждением и в каких вы­ражениях они передавали свои отвратительные похождения! В нашей камере среди 21 заклю­ченного было шесть уголовников, доставленных из Рижской сроч­ной тюрьмы. Все они были мес­тные, молодые, лет 19-25, неко­торые из них прошли службу в латышском легионе или поли­цейских частях. 

Некто Б., фельдфебель, весь­ма нахально-колоритно хвастал тем, как он в столице Белорус­сии, Минске, был очевидцем и прямым участником расстрелов советских офицеров, попавших в плен к немцам... Бравый фе­льдфебель рассказывал, как он в открытой грузовой машине отвозил в концлагерь жен и де­тей офицеров и на глазах детей насиловал их мам... 

Другой уголовник, некто М. из Мадонского района, сын владельца мельницы, в разных местностях Белоруссии и здесь, в Латвии, непосредственно участвовал в расстрелах евре­ев. 

— Мы, — говорил он — при­бывали на места расстрелов заранее. Перед выездом из­рядно выпивали, и на месте до пригона или доставки на маши­нах (были такие голубые авто­бусы у Виктора Арайса) тоже причащались. Напитки давали даром и вдоволь — разных сортов, от простой водки до до­вольно дорогих коньяков и ро­мов. Закуски тоже были вкус­ные... Старший наблюдал, зор­ко наблюдал, чтобы мы не пе­репились еще до ликвидации жидов... После ликвидации можно было пить и закусывать тут же, на месте, вволю, пока заполняли ров с расстрелянны­ми жидами и засыпали зем­лей... Старший, руководитель расстрелов, хвалил нас за то, что метко, ловко и хорошо ра­ботаем. Евреев доставляли на места расстрелов уже раздеты­ми или заставляли раздеться на месте. По команде. Еврейки, знаете, были молодые, хоро­шенькие... Я бы их раньше того-с, и потом уже конец... Старший по команде ставил всех лицами к выкопанному рву, и по знаку старшего мы все — бах, бах — и нету их, жидов... Тех, которые корчились на краю рва, приходи­лось спихивать ногой в яму, иног­да потратив еще одну пулю. Де­тей кончали наперед... Ой, как жидовки-матери выли, сопротивлялись, не отдавали демей и проклинали нас... Плач, крик детей. Жутко всё же было... Если бы не водка, не выдержали бы нер­вы... Теперь еще так и мерещат­ся перед глазами эти картины расстрелов... Ночью совершенно спать не могу. Нервы сдают... Вот почему я и пью этот отвратитель­ный денатурат... Только в опья­нении кое-как нахожу покой...

 

 

Вторая половина июня 1943 года. Легионеры-дезертиры и неверные жены 

В тюремные камеры постоян­но проникали вести о событиях в городе. Чаще всего их приносили новые заключенные. С лета резко возросло количес­тво дезертиров из рядов легионеров, несших службу при не­мецкой армии. С июня такого рода дезертиров доставляли целыми группами. Немцы почему-то не считали уклонение этих людей от службы за насто­ящее дезертирство и не приме­няли к ним крайние меры нака­зания. Таких беглых воинов в тюрьме было около пятисот — для них отвели целый четвер­тый корпус. Отбыв краткое время в тюрьме, легионеры снова возвращались в воинские части, откуда их отправляли на фронт. Были легионеры, кото­рые по нескольку раз подряд проходили через тюремное заключение.

Легионеры, проходившие через тюремное заклю­чение, и поставляли для сокамерников не очень приятные вести о поведении женщин — жен, подруг, невест, а также тетушек и бабушек заключенных. Легионеры даже составили список этих женщин, продавшихся немцам за пару чулок или флакон дешевых духов... Оскорбленные мужья уже подумывали над тем, чтобы опубликовать этот список (он содержал более 1500 имен) в прессе. В нем были работницы театров,  Рижской оперы, другие дамы, нередко из известных семей... 

На площади возле Оперы была стоянка-ночевка  немецких военных грузовых машин. Под вечер офицеры начинали кутежи в ресторанах — в Римской гостинице, Римском погребе, в здании напротив Оперы.  Кутили немцы, разумеется, в обществе своих дам... 

После кутежей парочки расходились по домам, кото­рые снимали новые хозяева жизни. Шоферы же и нижние чины, которые также обзавелись дамами, приглашали их на ночь в кузова своих грузовиков... Один из легионеров принес в камеру фотографии «ночных бабочек» со своими кавалерами... По словам легионеров, большая часть этих женщин домой не возвращались, а попадали прямо в публичные дома. Публичный дом для офицеров находился в гостинице «Балта», на ул. Паласта, 5. Для немецких солдат та­кой дом терпимости был на Парковой. 4.

 

1 июля 1943 года. Встреча с дочерью 

Из окна коридора я стал замечать, что моя дочь Вера почти ежедневно в сопровождении надзирате­льницы разносит пачки чистого белья для больницы и тюремной администрации. Всякий раз она бросала пристальный взгляд на окна моей палаты. Я понял, что ей известно место моего пребывания. Как же ус­троить, чтобы хотя бы на короткое время встретиться с дочерью? 

Дворником третьего корпуса числился заключен­ный, бывший частный поверенный Дзенис, с которым мы были хорошо знакомы. Ему удалось вытребовать меня на несколько дней в свои помощники... И настал день, когда мне удалось минут пять поговорить с до­черью. Прежде всего она мне сообщила, что гестапо все еще не оставило надежду привлечь меня к делу в качестве главного обвиняемого. Но пока у них ничего не склеивается... Почти все обвиняемые держатся стойко, мужественно переносят страшные пытки, но мое имя не называют... Что до нее самой, то ее судь­ба практически решена... Муж Веры, Владимир, не выдержал пыток... Его безжалостно истязали... Мясо на спине висело клочьями... Виднелись ребра... Он оговорил жену... (Владимир был освобожден, но вско­ре умер. — Л. К.). В конце июля 1943 года во время последней встречи Вера сказала мне, что в лучшем случае ее ждет концлагерь...

 

Вторая половина июля 1943 года. Семья Рекшан и другие 

В больничном корпусе содержались разные люди. Некоторые из них были мне знакомы ранее: присяж­ный поверенный Янис Рекшан с женой, торнякалнский пастор Земитис, частный поверенный Карл Дзе­нис, инженер Фельдман и другие. Судьба большинст­ва из них сложилась трагически.

Рекшан сообщил мне, что вся его семья - он, жена и его единственная дочь - попала сюда потому, что дочь прятала в своем доме в Асари советского парашютиста. Она была расстреляна в ночь с 4 на 5 мая 1943 года. Яниса с женой в июле перевели в Саласпипсский концлагерь, оттуда — на принудительные работы в Германию, где, по дошедшим до меня све­дениям, они погибли... 

Инженер Фельдман был расстрелян в связи с де­лом о взрыве на каменоломне при Саласпилсском концлагере. По этому делу было расстреляно 50 че­ловек. Их обвиняли в изготовлении ручных гранат. Инженер Фельдман был руководителем работ на ка­меноломне. 

Однажды мне и другим сокамерникам пришлось стать свидетелями казни через повешение тут же, во дворе тюрьмы, студента университета Пакална, сына крестьянина из Мадонского района. По тюрьме рас­пространился слух, что палачом Пакална был «чер­ный ангел» тюрьмы, старший надзиратель Озолс.

 

Лето 1943 года. Узники-евреи 

В тюрьме томились узники-евреи. После уничто­жения Рижского гетто, когда в лесах Румбулы и Бикерниеков нашли смерть десятки тысяч женщин, де­тей, стариков — евреев, жителей Латвии, в Ригу стали привозить эшелоны с евреями из многих европейских стран: их ждала здесь та же трагическая участь. Мне неизвестно, по какой причине власти держали в тюрь­ме несколько сот евреев — женщин и мужчин. Нельзя словами выразить мучения, которым подвергались эти несчастные люди.

Представьте себе движущиеся скелеты-тени... Мне однажды пришлось побывать в подвальной ка­мере третьего больничного корпуса, где томились об­реченные на смерть узники-евреи. Волосы у меня на голове шевелились от ужаса... В другой раз я увидел колонну этих людей, движущихся по тюремному дво­ру... Эти люди не шли, а скорее ползли, более моло­дые поддерживали тех, кто постарше... Лица бледно-серо-желтые, со впалыми глазами, с выдающимися скулами и подбородками... Расстояние от калитки, ве­дущей во двор второго корпуса, — метров сто — ко­лонны евреев проползли минут за 30... Надзиратели, улыбаясь, наблюдали за этой картиной, а иногда «по­могали» падающим пинками... 

Мы с Дзенисом — я одно время работал у него, дворника, помощником — ухитрялись передать не­счастным кое-что из еды, что было категорически запрещено и грозило карой. 

Однажды мне удалось связаться с бывшей моей клиенткой Верой Вульфсон. Она передала мне запис­ку, в которой просила меня после выхода из тюрьмы разыскать двух ее двоюродных сестер, если они жи­вы, и попросить их связаться с другом ее расстрелян­ного мужа — доктором Идельсоном, которого как опытного хирурга немцы пока держали на работе в немецкой больнице на Мирной улице, — чтобы тот по возможности попытался ей, Вере, помочь...

В одной из камер, рядом с той, где томились жен­щины-еврейки, одиноко содержалась молодая лат­галка с грудным ребенком. Она была осуждена к двум годам тюремного заключения за то, что, вопреки зап­рету оккупантов, продала на сторону два килограмма коровьего масла. Женщина все время громко плака­ла, взывая о помощи, но ее плач и мольбы были гла­сом вопиющего в пустыне.

 

Сентябрь 1943 года. Надежды и крушения

Время — друг, время — враг. Мое положение в тюрьме вынуж­дает меня постоянно ощущать тревогу. Мою дочь и ее друзей истязали до потери сознания, уродовали, безжалостно избивали... Меня не трогали... Почему? Этот вопрос не давал мне покоя. И на допросы меня не вызывали. Обо мне словно забыли... 

Я уже работал переплетчиком в рабочем корпусе. Сюда доходи­ли вести с фронтов. Мы узнавали о них по настроению и поведению надзирателей. После победы Красной армии под Сталингра­дом, пленения немецкого генера­ла и его армии, других побед на­ших охранников словно подмени­ли... Более того, вся администра­ция тюрьмы сразу стала как-то мягче, чаще улыбалась заклю­ченным, старалась заговорить, выказать свою готовность по­мочь. Даже старший надзиратель Михельсон, истый хам и людоед, и тот съежился, ушел в себя, при­тих... Рабы всегда кнута боятся. Кажется, Горький говорил, что рабов следует бояться, их власть самая страшная, у них нет прин­ципов, они продажны, и продажна власть, которую они представля­ют. Так было и в тюрьме. Вдруг новая вспышка гнева, кровь, ви­селица, расстрелы, зверства...

 

22 октября 1943 года. Акция на заре

В октябре заключенные стали чувствовать себя, как на вулкане. Началась отправка на каторжные работы в Германию и одновре­менно участились экзекуционные акции — вывоз в лес на расстрел без суда и даже следствия. 22 октября около 16-17 часов пос­лышался какой-то шум и движе­ние в коридоре, рядом с переп­летной мастерской. Люди спеш­но выходили во двор и выстраи­вались в одну колонну. Что бы это могло значить? Вдруг силь­ной рукой приоткрылась дверь мастерской и учитель Константин Портнов, пробегая мимо, крикнул: «Прощайте, товарищи, нас ведут на расстрел!» 

Мы молча взглянули друг на друга и опустили головы. И у всех родилась одна и та же мысль: кто следующий? Мы знали: людей увозят вечером для расстрела на заре... В то раннее утро был рас­стрелян среди других заключен­ных артист Рижской русской дра­мы Борис Кузьмич Перов. 


10 ноября 1943 года. Меня освобождают 

10 ноября 1943 года в 11 часов утра меня вызвали с работы в переплетной мастерской — «со всеми вещами». В камере я быс­тро переоделся в свою одежду, сдал дежурному тюремную поло­сатую робу, лапти, деревянные ходули, алюминиевую миску и ложку. Меня провели через кан­целярию в отдельный кабинет, где за столом сидели два немца. Надо отметить, что латышский отдел гестапо Риги имел право самостоятельно и по своей ини­циативе проводить обыски, арес­ты, назначать и производить рас­следование, помещать в тюрьмы на время расследования, но для исполнения расстрела и осво­бождения из тюрьмы необходима была санкция или участие не­мецкого гестапо.

Немцы долго изучали мое дело, записей не делали, только вертели в руках мой паспорт... Наконец мне было сказано, что я должен направиться сейчас же в немецкое отделение гестапо, бу­львар Райниса 6, в комнату N 51, где я получу документы о своем освобождении... Тюремные во­рота открылись, и я вышел на во­лю.

Неужели я выпущен в качес­тве приманки для новых залож­ников, связанных с делом моей дочери?

 

5 января 1944 года. Гибель Веры

Рано утром 5 января 1944 го­да ко мне на квартиру явилась взволнованная Эрна Страз-диньш, заведующая тюремной прачечной, где работала кон­торщицей моя дочь Вера Неп­люева. 

— Господин Мункевич, — сказала Эрна, — случилось нес­частье: ночью Веру и еще 67 заключенных вывезли из тюрь­мы...

Я оставил бьющуюся в исте­рике жену, бросился в гестапо... Через два часа добился приема у какого-то гестаповского чина. Он выслушал меня и угрюмо отве­тил:

— Поздно, все уже ликвиди­рованы! 

Все кончено. Нет больше мо­ей доченьки. Моей Верочки. 

* * * 

Редакция благодарит Евгению Строганову — внучку Кирилла Мункевича — за предоставленную возможность познакомить наших читателей с фрагментами из дневниковых записей челове­ка, ставшего заложником геста­по.