Авторы

Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Василий Барановский
Вера Бартошевская
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Светлана Видякина
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Константин Гайворонский
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Германис
Андрей Герич (США)
Александр Гильман
Андрей Голиков
Борис Голубев
Юрий Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Оксана Дементьева
Надежда Дёмина
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Ария Карпова
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Татьяна Колосова
Андрей Колесников (Россия)
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Марина Костенецкая
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Натан Левин (Россия)
Димитрий Левицкий (США)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Николай Никулин
Тамара Никифорова
Сергей Николаев
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
Анастасия Преображенская
А. Преображенская, А. Одинцова
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Георг Стражнов
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин

Уникальная фотография

Рижские староверы приветствуют императора Александра III

Рижские староверы приветствуют императора Александра III

ТРОЕ ИЗ ОДНОЙ лодки

Алла Гдалина

Даугава, 1990, №6

Материалы, которые вы прочтете ниже, носят не совсем обычный характер, и в редакции шли долгие споры относительно их судьбы: они то вписывались в номер, то опять «вылетали» из него. Руководил нами, естественно, не гипер­трофированный пиетет к именам «сильных мира сего», а жанровая, да и стилистическая непривычность материалов. 

С одной стороны, вроде бы политический портрет крупного государствен­ного деятеля. С другой — написан он в предельно раскованном, почти «непри­личном» стиле чуть ли не капустника. 

Но поскольку жанр политического портрета в советской публицистике только начинает завоевывать право на существование, можно считать эти три наброска первым приближением к нему. Лишенные возможности, досконально знать подобно западному читателю детали жизни и взглядов людей, определяющих те или иные аспекты экономической, социальной и политиче­ской жизни страны (а необходимо помнить, что на определенном уровне значимости личная жизнь человека перестает быть только и исключительно его достоянием — но это так, к слову, ибо до этого нам еще далеко), мы читаем их выступления, смотрим на них, вещающих с экранов телевизоров . . . вот, соб­ственно, и все источники, из которых мы можем что-то узнать о людях, играю­щих в нашей жизни немалую роль. 

Но, как выясняется, даже эта отцеженная информация может дать основания для небезынтересных размышлений, в основе которых лежит убеждение, что какой бы «имидж» ни хотел создать себе человек, даже его выбор многое мо­жет сказать о нем, а если к тому же присовокупить анализ языковых оборотов, излюбленных концепций и скупых биографических данных . . .

Скажем так — это размышления над образом человека, только что исчез­нувшего с потухшего экрана телевизора, но чье имя тут же всплывает на газет­ном листе и звучит по радио; размышления порой ехидные и насмешливые, но неизменно внимательные и заинтересованные.

 

ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ

 

. . . Бетонный лес гудит в потемках . . .

Моя безликая страна,

ответь мне, на каких обломках

напишут наши имена?! 

                            Михаил Гаврюшин

 

У Юрия Николаевича нет никаких сомнений ни в чем, он сейчас выступил очень спокойно, уверенно, хлестко, «на публику», с точным расчетом понра­виться людям, которые уже с трудом произносят слова «социализм», «Советская власть». 

Народный депутат СССР С, А. Мед­ведев,

первый секретарь Северо-Казахстанского

обкома КП Казахстана (стенограмма 11 Съезда)

 

Много лет на непроглядном небо­склоне нашей политической жизни тускло и занудно светился только один Афанасьев, к распространенной русской фамилии которого не требо­валось отдельных пояснений, — ре­дактор нашей древней и замечатель­ной газеты «Правда», так мило на­званной Василием Аксеновым в ро­мане «Бумажный пейзаж» газетой «Самое Честное Слово». Однако не­босклон расчистился и засверкал звездами различной величины. Правдиннский Афанасьев погас. И остался на прямо-таки блистающем небоскло­не нашей же политической жизни опять всего один Афанасьев, к фами­лии которого, несмотря на ее широ­кую распространенность, уже тоже не требуется никаких пояснений. Только нынешний Афанасьев, народный де­путат СССР, ректор Московского историко-архивного института, про­фессор, — с противоположным пре­дыдущему Афанасьеву знаком. Ис­ходя из моих политических убежде­ний, самых что ни на есть леворади­кальных, — с положительным. Но и этот положительный знак далеко не однозначен. 

. . . Знаменательным субботним ут­ром 27 мая 1989 года я проснулась очень поздно. И, не открывая глаз, сразу же «врубила» телевизор, так как шел третий день лучшей шоу- программы года — I Съезда народ­ных депутатов СССР. На экране кричал на съезд Гавриил Харитонович Попов. Я немедленно сделала вывод, что, пока я спала, на съезде произо­шло что-то неординарное. Я обзво­нила друзей и спросила, почему кри­чит Попов. Мне объяснили. 

Это был звездный час Юрия Нико­лаевича Афанасьева. Это был звезд­ный час съезда. Это был звездный час нашей юной по возрасту, но уста­лой на вид демократии. (Вернее, де­мократизации — демократия у нас наступила, если верить агентству Рей­тер, только в дни февральского Пле­нума ЦК КПСС, смирившегося с перс­пективой мульти- или поли-.) Это был звездный час только что избран­ного Верховного Совета, сразу же обозванного «сталинско-брежневским». Надо отметить, что Верховный Совет до того разобиделся на нане­сенное ему оскорбление, что уже к зиме стал даже иногда проявлять некоторую, пока еще совсем робкую, самостоятельность.

Впервые прогремела на весь мир историческая фраза: «агрессивно-­послушное большинство». Отчего аг­рессивно-послушное большинство вздрогнуло, озлобилось и впало в еще более послушную агрессию.

Юрий Николаевич Афанасьев во­шел в Историю, сбегая с трибуны под овацию и вставание немногочис­ленной части депутатов, не принад­лежащей к этому большинству, и под ликование у экранов телевизоров.

До того знаменательного дня имя Юрия Николаевича Афанасьева воз­никало для меня трижды. Первый раз в связи с эпопеей его избрания на XIX партконференцию. Из этой эпо­пеи мною был сделан простой и не­притязательный вывод: если МГК не хочет Афанасьева на партконференцию «пущать», значит, Юрий Афанасьев — «наш человек». Прав­да, все уже и для МГК стало к 1988 году не так просто, как во времена Гришина. Поэтому оказался и Юрий Афанасьев на партконференции. 

Подозрения, что Юрий Афанасьев «наш человек», усилились после пуб­ликации в «Правде» статьи «Ответы историка» (26.07.1988), а особенно от брызжущего слюной редакционного комментария. Так с чувством могли топтать только «нашего». Душа возра­довалась. Это были замечательные ответы партийному ортодоксу П.Куз­нецову на его замшелые сталинско- брежневские вопросы. Но это были, тем не менее, ответы радикального члена партии консервативному члену партии. Это были, несмотря ни на что, ответы члена партии. Не вина, а беда Юрия Николаевича (да и не только его), что членство в партии, дискре­дитировавшей себя в течение 72 лет, вызывает неясное томление и тоскли­вый вопрос: «Ну вы-то там зачем?» 

И в третий раз (до I Съезда) Юрий Афанасьев начисто поразил мое во­ображение на митинге в Таллинне, посвященном (если этому можно что-то посвящать) годовщине пакта Молотова—Риббентропа. На всю ог­ромную площадь прозвучали слова о секретных протоколах и об оккупа­ции Прибалтики в 1940 году.

Все. Я была сражена. Одно дело, когда это говорят наши прибалты, и совсем другое, когда это говорит историк из Москвы, которому, каза­лось бы, какое дело до наших проб­лем . . . 

Членство в КПСС Афанасьеву было мною прощено. С кем не бывает . . .

Отступлю немного в сторону. Об­щество «Память» выкрикивает на своих митингах, что Юрий Николае­вич Афанасьев племянник «то ли Ка­менева, то ли Зиновьева». Сама по­становка вопроса («то ли того, то ли другого») напоминает знакомый по школе исторический жупел: «Буха­рин, Каменев, Зиновьев». Правда, общество «Память» волнует не политический аспект, а национальный. Какая разница, чей родственник Юрий Николаевич? Он сам по себе, несомненно, фигура первого плана нашей тяжелой политической дей­ствительности.

Я не буду анализировать полити­ческую программу Юрия Афанасье­ва. Она всем известна — и сторонни­кам, и противникам — по выступле­ниям, статьям, гонениям. Она пред­ставляется мне вполне конструктив­ной — при нашей советской бедности на конструктивные программы. Тому последний пример — экономическая программа, принятая на II Съезде. В афанасьевской программе прогля­дывает какой-то выход из рокового лабиринта, официально именуемо­го — 72 года победы Октября со всеми вытекающими из этой победы последствиями. 

. . . До I Съезда было создание общества «Мемориал», сопредседа­телем которого является Юрий Афа­насьев, после съезда — митинги и рождение Межрегиональной депу­татской группы (МДГ). Была работа в комиссии по политической и право­вой оценке пакта Молотова—Риббентропа. Работа, окончившаяся в на­шу пользу.

Позднее почему-то возникли во­просы. А чего, собственно, хочет Юрий Афанасьев? Ну да, со всеми его политическими программами и высказываниями я полностью соглас­на, готова подписаться, пробастовать и т. д. А для себя он чего хочет? Лю­бой политик что-то хочет и для себя извлечь из своей политики.

Ну, крики с трибуны и справа: «Власти хотят! Власти!» — мы все слышали. Тем, кто это кричит, и тем, кто эти крики разделяет, отвечу: что ж это за политик, который не хочет власти? И зачем они все там, на­родные депутаты, как не вершить власть? Андрей Дмитриевич Сахаров был особая статья — во власти он не нуждался. Он был Андрей Дмит­риевич Сахаров.

Термин «личные амбиции» тоже с удовольствием склонялся — на II Съезде. Стрелы, надо полагать, в основном летели по двум адре­сам — Юрия Николаевича и Бориса Николаевича. Послушайте! А что неприличного в пресловутых «личных амбициях»? Были бы личности!

У нас как какое выражение западет в душу народную, вроде знаменитых слов «экстремист», «националист», «сепаратист», «популист», то всё, дер­жись, это навсегда. Еще, например, «разгул демократии». Редкое по ма­разму словосочетание. Не может быть «разгула демократии»! Или она есть, или ее нет. Теперь появилась и вошла в словарный запас «митинго­вая демократия». Граждане! У нас почти 70 лет не было митингов в ре­волюционном понимании этого слова. Газета «Правда» в упомянутом выше редакционном комментарии особо уличила Юрия Николаевича в любви к митингам. Извините, а где еще можно пообщаться с глазу на глаз с народом, который жаждет этого общения? Тем более, что это наибо­лее действенный метод, особенно если говорить о том, о чем за 70 лет привыкли говорить на кухнях, а в не­которые времена только сами с собой и ночью. Центральные газеты у нас все как-то не очень, как-то другие там больше высказываются, а если что, то обязательно комментарий. ЦТ «под настроение» еще может выде­лить минут пять или десять. Так что остается — «митинговая демокра­тия». Причем, как видно из ленин­градского опыта, «митинговая парто­кратия» как-то не задалась. 

Но почему совершенно неудобо­варимый термин — «авторитарная демократия» — пришел мне в голову именно в связи с Юрием Афанасье­вым? И именно тогда, когда Юрий Николаевич зачитывал на 11 Съезде заявление Межрегиональной группы (само собой, в пункте «разное», когда ж еще?). Так вот. Вышел на трибуну Юрий Афанасьев и очень тихо, очень спокойно зачитал заявле­ние МДГ. Бедный съезд! Даже Анд­рей Дмитриевич, выходя на трибуну, непроизвольно повышал голос, чтобы докричаться до агрессивно-послуш­ного большинства. Я уже не говорю про первых и вторых секретарей, ди­ректоров, председателей, ветеранов и т. д. Видимо, это свойство трибу­ны — хочется говорить громко, пусть не всегда убедительно, но зато громко.

А Юрий Николаевич читал заявле­ние МДГ тихим приятным голосом. Зал замер, вытянул шеи и напрягся. Потом написали: «в напряженной тишине». Я бы добавила: в редкой для этого съезда тишине. 

И я подумала: как интересно. Это расчет или просто товарищ не в го­лосе? 

А уже потом, то ли «в связи», то ли нет, и возник термин «авторитарная демократия». Я немедленно подели­лась своей фразеологической наход­кой со знакомым политиком и была изругана. Мне было объявлено, что такого просто не может быть. Это что такое? 

Это когда человек у власти доби­вается демократии авторитарными методами. 

Юрий Николаевич, несомненно, че­ловек властный и жесткий (для того, чтобы понять это, можно быть просто телезрителем). И несомненно — де­мократ. Значит: «властный и жесткий демократ». Такое может быть? Это слегка «прослушивается» в интервью межрегиональщиков; это чувствуется по манере себя держать. Это не предвзятость. Мне очень нравится Юрий Афанасьев — как политик, как историк, как публицист. И просто как красивый мужчина. 

А для политика внешность и обая­ние — дело не последнее. Это изби­раемые от КПСС могут быть какие угодно — родная партия вывезет. А политику-оппозиционеру, митин­говому трибуну кроме четкой и ожи­даемой народом программы, кроме дара говорить и убеждать, кроме силы противостоять всем силам не­плохо еще и вид иметь. Этого у Юрия Николаевича никто не отнимет. 

Чтобы не расстраиваться, я не стала искать номера журнала «Коммунист» за 1984 год в бытность там Юрия Афанасьева зав. отделом истории. Мало ли что я могла там найти. Хо­рошо, если ничего, но времена-то были тяжелые, а жить надо было. И я не очень хочу знать и задаваться вопросом, как Юрий Николаевич стал профессором истории в наши доро­гие застойные годы. В конце концов, только восемь человек вышли в ав­густе 1968 года на Красную площадь. Остальные — несколько миллио­нов — остались переживать это дело на знаменитых «застойных» кухнях.

Что заставило его, благополучного профессора, ректора, члена КПСС, стать практически главой оппозиции в стране, где демократия находится в полуобморочном состоянии — вот- вот брякнется оземь и с концами?

Напрашивается крайне интересный ответ: заставили ум, честь и совесть (без нашей эпохи, конечно). Если что- то другое, то очень грустно. 

Юрий Афанасьев по праву входит в первую десятку «хит-парада» поли­тических лидеров. Его мужество и смелость не вызывают сомнений. (Черный народный юмор: «Афа­насьеву уже все можно — все равно расстреляют».) Пока он достаточно последователен и принципиален. Я не думаю, чтобы Юрий Николаевич отказался от чего бы то ни было под каким угодно давлением. Впрочем, я всего лишь телезритель. Но пола­гаю, что его хватит до конца.

Только в чем он, этот конец? И ка­кую роль для себя видит там Афа­насьев? Он проповедник суперрадикальных преобразований. Но быстро в нашей стране прошли только кол­лективизация, индустриализация и массовое переселение народов. Все остальное откладывается «всерьез и надолго». 

По-видимому, МДГ ждет судьба оппозиционной парламентской фрак­ции, основной функцией которой бу­дет пребывание в оппозиции. Что будет делать в такой ситуации Афа­насьев? 

Бескорыстие среди политических деятелей, как правых, так и левых, качество редкое. Для этого надо быть Сахаровым. 

Личные качества Юрия Афанасьева для меня загадка, как и для многих. Земля полнится слухами, а советская особенно, ввиду ее до сих пор не­утоленного информационного го­лода. 

Это из кухонных бесед московской интеллигенции с рижской: какие-то невнятные рассказы о якобы автори­тарном правлении Афанасьева во вве­ренном ему институте. Верить в это не хочется.

Другой момент. Депутат Ярин, к ко­торому я, сразу оговорюсь, не могу питать теплых чувств ввиду занятия им поста руководителя Объединен­ного фронта трудящихся России, род­ного брата нашего Интерфронта; так вот, депутат Ярин всенародно возму­тился через «Огонек» тем, что Юрий Афанасьев на собрании МДГ в Доме кинематографистов преступно не  пресек выкрики из зала: «Слава Афа­насьеву!» 

Мне тоже не очень-то такие вы­крики. Но мне кажется, что пресекать их самому Юрию Николаевичу было бы вульгарно и недостойно. Лучше всего было их просто не заметить, что, видимо, он и сделал. Эти крики на совести тех, кто кричал. Но посту­пок Ярина не может не вызвать уми­ления: он хотел встать и публично указать Афанасьеву на возмутитель­ность подобных криков. После этого только бы и оставалось, что закри­чать: «Слава Ярину!» 

Если слава и оказывает на Афа­насьева какое-то влияние, то, на мой взгляд, пока позитивное. Сравнивая его статьи и интервью хотя бы за 1987 год с нынешними программными заявлениями, можно отметить замет­ное «полевение» и более радикаль­ный взгляд на марксизм-ленинизм, например. Кроме того, я не считаю, что у Юрия Афанасьева такое же громкое имя, как у Бориса Ельцина. И очень жаль. Но Борис Николаевич шел к ней, славе, своим, несколько экстравагантным путем, что не каж­дому дано. 

Мне не совсем понятно рвение Юрия Николаевича «обновить» КПСС. Чего уж тут обновлять-то? Но, может быть, он видит в этом какой-то путь, который не виден невооруженным беспартийным глазом.

Мое детство, отрочество и юность, а также ранняя молодость пришлись на славные брежневские дни. Поэто­му поверить во что бы то ни было для меня почти невозможно. Сегод­ня, когда я это пишу, прошло ровно 72 года со дня разгона Учредитель­ного собрания. Со страхом ждала во время I Съезда, что опять войдет матрос Железняк и скажет свое не­забвенное: «Караул устал». Или это скажет Михаил Сергеевич, когда ему будет нужно. 

Нет, никто не вошел, не сказал. 

Последние слова Андрея Дмитрие­вича Сахарова, уходившего вечером 14 декабря с собрания МДГ, уходив­шего навсегда, были: «Завтра пред­стоит бой . . .» 

Бой предстоял уже без него. И ответственность за этот бой легла и на плечи Юрия Афанасьева.

 

БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

 

... И твердь воздастся каменной порукой

в две тысячи . . . прославленное лето,

когда лимитчик Юрий Долгорукий

дотянется рукой до Моссовета.

 

М. Гаврюшин, Вешнее

 

... О таких людях говорят:

никак не могут пройти мимо трибуны.

Любишь же ты, Борис Николаевич,

чтобы все флаги к тебе ехали! . .

 

Е.К.Лигачев, из выступления на XIX партконференции

(Стенографиче­ский отчет, т. 2, с. 88)

 

«Перешагнет; Борис не так-то ро­бок! Какая честь для нас, для всей Руси!» Это не про Бориса Николае­вича Ельцина. Это про Бориса Федо­ровича Годунова. Сказал некто князь Шуйский. Было это очень давно. 

Если бы Бориса Николаевича Ель­цина не было, его следовало бы сочи­нить.

Помните, школьное, потом инсти­тутское: «страшно далеки они от на­рода»? Три этапа русского револю­ционно-освободительного движения из работы В. И. Ленина «Памяти Гер­цена». И это вот знаменитое «страш­но далеки» сказано про декабристов. Может, и были они «страшно далеки», но, однако, Николай I максимально их приблизил к народу, одних просто повесив, а других засунув на ка­торгу. Я это веду к тому, что комму­нисты (вообще-то «третий этап рус­ского революционно-освободительного движения», но перешедший в принципиально новое качество) от народа не то что далеки, а просто живут где-то на другой планете. Я имею в виду, само собой, партаппа­рат в контексте «ум, честь и совесть».

И вот появляется былинный ге­рой — Борис Николаевич Ельцин. (Еще Самозванец сказал: «А там Бо­рис расплатится во всем» — это вам ничего не напоминает?)

Описывать шумный путь Бориса Николаевича к славе дело никому не нужное — все и так всё знают. 

Мне просто хочется сделать легкий набросок к его, сопровождающему нас вот уже, кажется, четыре года, образу.

Что такое Борис Николаевич Ель­цин для нашего общества?

Для нашего замученного и уста­лого народа? 

Для простого советского потреби­теля массовой информации? 

В определенном смысле он — «психотэрапэут» Кашпировский. 

Народу все время кто-то нужен. Свой. Простой. Почти доступный. Чтобы народ мог говорить о нем на кухне, в городском транспорте, на ра­боте; чтобы народ мог за него пере­живать, писать письма в его защиту и т. д. 

В «золотые» доперестроечные дни в этих «героях» ходили актеры и певцы, а также спортсмены. Реже — писатели. Но в основном киногерои, позже автоматически переходившие в фольклор. Сначала Василий Ивано­вич Чапаев, потом, гораздо позже, Максим Максимович Исаев, более известный в широких массах как штандартенфюрер Штирлиц. 

Но актеры, певцы и спортсмены покинули первые десятки «хит-пара­дов» популярных людей народов СССР. Их место прочно заняли, как в первые годы советской власти, поли­тические деятели. Тогда просто гово­рилось: вожди. 

Сначала сам Михаил Сергеевич Горбачев. Года два все умиленно вни­мали ему, читали его, пересказывали его друг другу. Потом на сцену во всем своем великолепии явился Бо­рис Николаевич Ельцин. Страна со­дрогнулась от легкого ужаса и вос­торга. 

Помню передаваемый из уст в уста восхищенный пересказ (я полагаю, очень вольный) о встрече Бориса Николаевича с представителями коррумпироввнной московской торговли, когда Борис Николаевич, указав на свои отечественные «шузы», сказал ей, московской торговле: «И вы в та­ких походите!» И прочие страсти. Следствием чего было изъятие Бори­са Николаевича из МГК (Московский горком партии) и Политбюро. 

Слегка остановлюсь на XIX парт­конференции. Я думаю, о чем гово­рил сам Борис Ельцин, мало кто пом­нит, так как его речь совершенно затмил своим выступлением, впо­следствии разобранным неблагодар­ным народом на цитаты, Егор Кузь­мич Лигачев, Никто столько не сделал для популярности Бориса Николаеви­ча, как Егор Кузьмич. (У Шекспира в «Двенадцатой ночи» есть такой милый персонаж, который говорит, в связи’с каким-то совершенным им безобразием, замечательные слова: «А если я что и сделал, то это все сэр Тоби!»)

Вернемся к партконференции. Про­стому советскому телезрителю было весело. Простой советский телезри­тель резвился. Нечасто простому со­ветскому телезрителю случалось порезвиться, слушая дебаты на парт­конференции. И обсуждать ее потом, как чемпионат мира по футболу. 

Борис Николаевич укрепил свои позиции народного героя и аппаратчика-мученика. 

Он был тогда еще несколько оди­нок. Не было плеяды народных депу­татов. Не было Межрегиональной группы. 

И они занимали с М.С.Горбачевым первые десять мест в списке лидеров перестройки. Одиннадцатым шел Ви­талий Коротич. (Я намеренно не пишу об Андрее Дмитриевиче Сахарове — это ведь совсем другое.)

И страшное слово «популист» тогда еще не прилипло к шумной репутации Бориса Ельцина. (Про это слово хочет­ся закричать: «Автора! Автора!» — в словарях, даже иностранных слов, его нет, не говоря уже про Ожегова.)

Ладно. Опустим промежуток вре­мени между партконференцией и ны­нешним днем, вобравший в себя столько страстей (к ним я еще вер­нусь). А в начале 1990 года от Рожде­ства Христова любопытство советско­го человека: «Где же в следующий раз приземлятся советские танки?» — было наконец полностью удовлетворено. По словам радио «Свобода», японская компартия заявила свой протест по поводу бакинского их, танков, нового местопребывания. Я позволила себе удивиться: «А почему вдруг именно японская?» Удивилась я публично. Мне весело объяснили: «А там Борис Николаевич!» В Японии, в смысле. «А, — сказала я, — тогда конечно». 

Я очень сложно отношусь к Борису Николаевичу Ельцину. Мой предыду­щий «герой» — Ю.Н. Афанасьев, хотя и вызывает легкий страх своим ярко выраженным "авторитарным демократизмом", все же мне ближе, только я стою еще левее. (Правда,  Юрий Афанасьев «левеет» уже не по годам и месяцам, как раньше, а по дням и часам.) А вот Борис Николаевич! 

Просто написать: «не верю». Но это не то. Может быть, как раз и верю. 

Пять миллионов москвичей взяли и проголосовали за него. 89 процентов. Очень впечатляет. И я б проголосо­вала, как проголосовали все мои московские родственники и друзья. Но не за Бориса Ельцина, а в пику партаппарату. Сколько из этих 89% проголосовали из аналогичных «идей­ных» соображений? А немало, я ду­маю. 

Потом стране пришлось в очеред­ной раз вздрогнуть от негодования, когда Ельцина «прокатили» в Верхов­ный Совет СССР. (Я, признаюсь, больше озверела от факта неизбрания Г. Попова, И. Заславского, а также Ю. Черниченко.) Но народный депу­тат Казанник совершил благородный поступок, страна облегченно вздох­нула, и Борис Николаевич занял свое место в Верховном Совете. А я те­перь начинаю думать, что предпочла бы там депутата Казанника. А лучше обоих. А еще лучше заодно и Г. По­пова, И. Заславского и Ю. Черни­ченко. 

«Популист»! Еще была когда-то «кибернетика» (или генетика) — «продажная девка» антагонистиче­ского строя. Где-то на днях нашла, кажется в интервью с самим Борисом Николаевичем, что такое «популист». Это, оказывается, человек, пользую­щийся дешевой популярностью в на­роде и умело ею пользующийся. Значит, если мыслить логически, 5 млн москвичей и еще столько по стране в целом попались на удочку «дешевой популярности»? Тогда еще вопрос: а что такое дешевая популяр­ность и что такое недешевая? Я лично понятия не имею. Но одно могу ска­зать: НЕПОПУЛЯРНОСТЬ партаппара­та явно недешевая, потому что слиш­ком дорого обошлась народу и стра­не. И вообще я заметила: если по­пулярность большая, то она обяза­тельно дешевая. Одним словом, на­род у нас оценивается крайне невы­соко — что ему нравится, то и де­шево.

Мне попался первый и, по-моему, последний номер независимой газе­ты «Трибуна». Там на большинстве страниц имеет место стенограмма встречи Б.Ельцина с избирателями в г. Зеленограде 22 сентября 1989 го­да. По-видимому, эта встреча и де­монстрирует пресловутый популизм в его чистом, первозданном виде. Мне бы хотелось взглянуть на этих избирателей, т. е. для полноты карти­ны. Все ответы Бориса Николаевича на все вопросы были именно такие, какие зал прямо-таки рвался услы­шать. И впечатление это оставляет несколько фарсовое. Люди пришли услышать, что Горбачев тормозит, что Лигачева давно пора, что Сухарев — лучший враг Тельмана Хореновича, что газета «Правда» и В. Афанасьев — главные камни на нашем светлом пути и т. д. И они все это услышали. Ответы Бориса Николаевича умилили просто­той своей и доступностью для жажду­щего уха народного. Правда, и напо­минало это слегка давнего Жванецкого: «Правда ли, что там-то строят мост?» — «Правда, строят». 

Чего стоит один только пассаж: «. . . Надо лишить власти Горбачева, иначе он развалит всю страну!» («Трибуна», с. 3). Можно очень по-разному относиться к генсеку, но пусть Борис Николаевич назовет аль­тернативную кандидатуру. Кроме самого себя, разумеется. В общем, иногда хочется «сказать» историче­скую цитату Егора Кузьмича, а иногда закричать: «Прав! Прав!» 

Из всего вышесказанного вряд ли вытекает, что я вхожу в число поклон­ников Бориса Ельцина. Но надо смот­реть на вещи реально. Однозначные фигуры пробиваются в «люди» го­раздо чаще неоднозначных. Благода­ря членству в КПСС и фортуне. Причем могут пробиться ужас как высоко. Пример тому: Л. И. Брежнев, К. У. Черненко.

Борис Николаевич Ельцин достиг высот немалых. Кандидат в члены По­литбюро правящей (а какой еще, если другой нет?) партии. Впрочем, сей факт отошел в Историю КПСС, не знаю какого только года издания. То есть он, Борис- Николаевич, был в самой что ни на есть главной цита­дели партаппарата. (Он и сейчас член ЦК КПСС, что несколько удивляет.) 

Вспоминать всем и каждому, как это у нас любят, их здравицы в честь незабываемого Леонида Ильича — дело неблагодарное. Гораздо легче перечислить ту пару десятков чело­век, которая их не пела. А уж требо­вать этого от бывшего кандидата в члены Политбюро и вовсе смешно.

От того, как перестроился Борис Николаевич, треску и шуму было на весь мир.

Считается и внедряется в умы наши, что перестройку начал Михаил Сер­геевич. А что ему оставалось-то? Ну, допустим, ладно, он ее действи­тельно, родимую, начал и он ее ли­дер, вернее, теперь-то экс-лидер, за­стрявший где-то посередине забега. 

Далее возникает «вопрос по Борису Николаевичу». Почему он, представи­тель высшего эшелона, вдруг оказал­ся, мягко говоря, оппозиционером. Имею на сей счет две версии, не слишком лестные для Бориса Нико­лаевича, — ну, что ж делать, ежели действительность не вдохновляет на веру в бескорыстные порывы партап­паратчиков? 

Первая. Народный расклад. Так было и в благословенные времена стагнации: этот дядя в Политбюро — добрый, тот — злой, этот — радикал (правда, это слово было в те времена неупотребляемо всуе), тот — консер­ватор. В пору моего детства добрым и либеральным считался Косыгин (версия не подтвердилась), а злым и консервативным — Суслов (действительность превзошла все догад­ки). Леонид Ильич был просто герой фольклора. То же получилось и в «пе­рестроечном» Политбюро. Роли рас­пределились: Михаил Сергеевич — лидер, но центрист, Егор Кузьмич - консерватор и сталинист (Господи, и чего мы все к нему пристали?), а Борис Николаевич Ельцин, первый секретарь МГК и кандидат в члены    Политбюро, — радикал. И тут, мне кажется, случилось вот что: Ельцин «переусердствовал» в игре в радика­лизм, где-то преступил грань, прове­денную Политбюро, и вот все мы знаем результат.

Версия вторая. Борис Николаевич решил самовыразиться. Один лидер в лице Горбачева уже имел место, а быть просто радикальным кандида­том в члены Политбюро стало Ель­цину невмоготу — его потенциальные возможности рвались вдаль, вширь и ввысь. И он, совершив необратимое на том, тайной сокрытом, октябрь­ском Пленуме 1987 г., заблистал во всей своей красе на необъятных про­сторах нашей многострадальной ро­дины. А ей только покажись.

Много ли в этом искреннего поры­ва «восстановить доброе имя пар­тии»? Я думаю, Борис Николаевич понимает, что восстанавливать там уже нечего. Однако крепко держится за ЦК. 

Все это сложно. Чужая душа потем­ки, а уж тем более, если человека зовут Борис Ельцин. 

Теперь я вернусь немного к «эта­пам большого пути» Бориса Николае­вича Ельцина.

Поездка в Америку. О, Боже! «Пьян или не пьян?» Под обсуждение этой глобальной проблемы нашего бытия я ехала на работу, работала, ехала с работы. Над головой стояло бесконечное: «Пил или не пил?»

Газета «Правда» решила этот во­прос для себя быстро, положительно, но неэффективно. Вследствие чего главный редактор В. Афанасьев от­был в неизвестном направлении на научную работу. А Борис Николаевич получил некоторую сатисфакцию. Народ опять же был доволен таким оборотом дела. Но вопрос мучил и не давал народу покоя: «А все ж — пил?» Тут и ЦТ подоспело с видео­записью. Я ее не видела, поэтому своего личного впечатления поведать миру не могу, к собственному сожа­лению. Очевидцы во мнениях разо­шлись, долго кричали и ругались. 

А если пил? Просто его показали, а других-то не показывают. Вот и все. Тоже мне, страна трезвенников. В мо­ем мнении он не рухнул — остался там же, на своем месте. А народ опять пожалел его, между прочим, и написал много писем.

Борису Николаевичу все идет на пользу. Партаппарат как будто спе­циально занимается поддержанием неослабевающей популярности Ель­цина. Создал, например, на Пленуме ЦК комиссию по неэтичному поведе­нию члена ЦК Б.Ельцина (кажется, она так называлась, и как она там, кстати, поживает?). Результатом ее создания было триумфальное избра­ние Ельцина в народные депутаты СССР. Прямо что-то демоническое есть в этом.

Теперь возьмемся за коренной вопрос. Ну да, о власти. Тут сказать нечего. Власти Борис Николаевич хо­чет. Честно и неприкрыто. Повто­рюсь: как всякий уважающий себя политик. Претендовать на пост Пред­седателя Президиума Верховного Со­вета СССР он мог, но понимал, что «реальность» не на его стороне, и вполне закономерно снял свою кандидатуру. Честно говоря, «реаль­ность» редко бывает на стороне Бо­риса Николаевича. Это вообще беда всей Межрегиональной группы. На их стороне субъективная реальность, но отнюдь не объективная. Бал правит аппарат. 

Но сейчас Борис Николаевич со­брался выдвинуть свою кандидатуру на пост Председателя Верховного Со­вета РСФСР. Бог ему, конечно, в по­мощь. Совсем неплохо иметь на та­ком посту сопредседателя МДГ, к то­му же весьма сочувственно относяще­гося к самоопределению Прибал­тики. Это с точки зрения жительницы Прибалтики. Жительницы Латвии. А с точки зрения жителя РСФСР? Трудно судить со стороны.

Но на мой непросвещенный взгляд, Борис Ельцин стал несколько одиозен для какого-либо чересчур крупного поста. Одиозен — в значении «неже­лателен», а не в значении «неприят­ный, вызывающий крайне отрица­тельное отношение к себе». А жела­телен ли вообще? И что думают по этому поводу другие сопредседатели МДГ? 

Иногда мне приходит в голову весь­ма кощунственная мысль: а не явля­ется ли Борис Ельцин, так сказать, «фигурой прикрытия» для «межрегиональщиков»? Я поясню свою мысль. «Прикрытия» отнюдь не в плане, что-де «межрегиональщики» строят какие-то страшные козни супротив дорогой нашей советской власти, как искренне считает часть агрессивно-послушного большинства, а светлым ликом Бориса Николаевича при этом прикрываются. Нет, не­множко наоборот. Борис Николаевич, как я подробно писала выше, страшно популярен в народе: 2-е место в кон­курсе газеты «Советская молодежь» на звание «Мужчина года» — про­пустил вперед себя только «психотэрапэута». Чего не скажешь об ос­тальных сопредседателях. Они, не­сомненно, популярны, но их популяр­ность носит более утилитарный харак­тер. Или даже элитарный. (Я не каса­юсь А. Д. Сахарова — к нашему ве­ликому горю, в списке сопредседате­лей он больше не значится.) Народ не болел за них с такой душой, как за Бориса Николаевича. Они, несмот­ря на их любовь к митингам (не дай Бог, не сочтите за осуждение), все же несколько «далеки от народа». А Бо­рис Николаевич близок и почти досту­пен. Наконец утолена народная тоска по аппаратчику (ну, все-таки член ЦК), который отказался от привилегий, сам в магазин, в наш простой совет­ский магазин, ходит, и обувка на нем наша, советская, и вообще. И, конеч­но, такой человек нужен в руковод­стве МДГ как воздух. Но я сильно сомневаюсь, чтобы они делали на не­го большую ставку и желали бы его видеть в качестве крупноруководя­щего лица.

Мнение мое чисто субъективное, никакой информацией извне не под­твержденное и как будто оснований под собой не имеющее. Но плюра­лизм — потому и пишу. Почему-то мне роль Бориса Ельцина в МДГ именно такой и видится. 

Мне задали вопрос: «Как я считаю, чего больше в политике Бориса Ель­цина — смелости, безоглядности или глупости?» Считаю, что это не­сомненно смелость, с некоторой до­лей политической глупости (тоскливо от зеленоградской встречи!), а что ка­сается безоглядности, то тут уже оглядываться-то некуда. Это как у И. Бродского: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». 

Борис Николаевич — политический авантюрист не в самом плохом кон­тексте. Иногда ведь и политический  авантюризм приводил к положитель­ным результатам. Один такой аван­тюрист, светлая ему память, взял и выпустил из лагерей сотни тысяч невиновных, и, чтобы он ни натворил потом, на его могиле всегда будут цветы. В общем-то, политика — это всегда в какой-то мере авантюра, осо­бенно в тяжелые времена.

Выходит ли из этого, что я не счи­таю Б.Н.Ельцина серьезной фигурой в широкой политической трактовке слова «серьезный»? Нельзя не считаться с очевидным — Верховный Со­вет СССР, член ЦК, 5 млн москвичей, сопредседатель МДГ, разговор с Джорджем Бушем и т. д. Но все равно что-то есть от милого нашего А. М. Кашпировского: «Я пришел сеять добро!!!» Вот именно. Еще что-то пугачевское (не Аллы Бори­совны, а Емельяна): «Я пришел, чтобы дать вам волю!» Хотя это и вовсе Степан Разин. В общем, они приходят и уходят, а народ остается с раскрытым ртом. Я просто боюсь, что это тот самый случай. Не дай, ко­нечно, Бог. 

Нам мало что остается — сидеть, смотреть и ждать. Мы все-таки еще на галерке, а не в партере. Мы все еще приглашенные, а не полноценные участники. 

У нас в Латвии несколько свои проблемы, но мы не можем сказать, что нам наплевать, что будет там, с ними — с Б. Н. Ельциным, Ю. А. Афанасьевым, Г. X. Поповым, со всей МДГ. Потому что от того, что будет с ними и где они будут, за­висит и то, что будет с нами и где будем мы. И наоборот. 

Получит ли Б. Н. Ельцин интересую­щий его пост? Пока это самое инте­ресное. И еще — как он им распоря­дится. 

Но до тех пор с ним может слу­читься пара историй в его фирмен­ном «ельцинском» стиле. Впрочем, это, как обычно, послужит лишь украшению его неповторимого об­лика. 

Я новый мир хотел построить. 

Да больше нечего ломать.

(Владимир Друк. Эпитафия)

 

Остается надеяться, что еще есть что.

 

ЕГОР КУЗЬМИЧ

Чистосердечно, откровенно хочу сказать,

чертовски хочется заняться конструктивной работой,

конкрет­ными делами перестройки,

добиться, чтобы в каж­дой семье

быстрее ощутили ее результаты.

 

Из выступления Е. К. Лигачева

на Пле­нуме ЦК КПСС, 6 февраля 1990 года

 

Всем своим вот организмом

Сколько он сумеет мочь

Я хочу быть коммунизмом ,

Чтобы людям здесь помочь

Чтоб младую дорогую

Не растрачивали жизнь

Чуть родились — а я вот он: 

Здравствуй, здравствуй, коммунизм!

 

                                Дмитрий Пригов

 

Мы заелись.

Вдруг стали придирчиво выбирать, кто нам в Политбюро нравится, а кто нет. Как будто они кинозвезды или футболисты. Вот Михаила Сергеевича все любят. Даже те, кто против. Нико­лая Ивановича принято сурово крити­ковать: куда он нас заведет со своими экономическими проектами?! Но при этом относимся мы к Николаю Ива­новичу хорошо. Чем-то он нам импо­нирует. А когда вдруг на историче­ском Пленуме сказал о многопартий­ности, так даже и пятилетний план временно забылся. А.Н.Яковлев и Э.А.Шеварднадзе, те просто вне конкуренции. (Я сразу оговорюсь, что выступаю от имени определенной части народа, а не, как у нас любят говорить, от всего народа, нет, нет.) А вот Егор Кузьмич нам, видите ли, совершенно не нравится. Не любим мы его. Консерватором обзываем. А иногда и сталинистом.

Заелись. 

Совершенно забыли, что на протя­жении шестидесяти с лишним лет все наши славные Политбюро состояли сплошь из одних Егоров Кузьмичей. Это на заре Октябрьского переворо­та в моде были яркие политические индивидуальности — пусть они и за­сунули нас Бог знает в какое светлое будущее. Ленин, Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Радек, Александра Коллонтай, наконец.

А потом заступили на, казалось, бессмертную вахту ждановы, молотовы, кагановичи, ворошиловы, бреж-невы, сусловы, черненки. 

И так шло до 1985 года. Включи­тельно.

И ничего. Никто не вопил. На ми­тингах не обзывался и плакатами не махал. В пикетах не обругивал. На съездах Советов в виде негативного примера не употреблял. Взятки не шил. 

Правда, не было ни митингов, ни пикетов, ни съездов, ни . . . — чуть было не написала, что и взяток не было.

А вот теперь все — радикалы, уме­ренные, центристы, инженеры, коопе­раторы, члены КПСС и нечлены, от­дельные члены (ЦК), интеллигенция и рабочий класс — с тяжелой руки Бориса Николаевича Ельцина нашли себе козла отпущения — Егора Кузь­мича Лигачева. 

Не хочет никто понять Егора Кузьмича-то. А мне вот видится его душа, и в душе этой святая верность идеа­лам. Идеалам своего детства, когда свернули нэп и завели всерьез и на­долго индустриализацию с коллекти­визацией. Идеалам своей юности, когда давили гнусных врагов народа, и жизнь от этого становилась лучше и веселее. Идеалам своей молодости, когда уничтожались и переселялись черт знает куда целые нации и народ­ности, населяющие необъятные про­сторы любимой Отчизны. Идеалам своей зрелости, когда командовал Томским обкомом, посадив область на голодный паек («я обыкновенный советский человек и советский ком­мунист») и походя потопив в реке массовые захоронения репрессиро­ванных (это, говорит, были дезер­тиры). 

Так почему же в старости Егор Кузьмич должен отказаться от своих идеалов? От своего пути, пройден­ного в ногу? Он честный человек. Он не должен. Он, возможно, и хочет быть таким же раскованным, как его старый боевой друг Борис Николае­вич. Но принципами поступиться не может! А чужие принципы, товарищи, надо уважать. На то и плюрализм. 

А мы всё скандируем: «В отстав­ку! В отставку!»

Когда и почему мы вцепились в на­шего Егора Кузьмича, я не помню. Но как-то вдруг взяли и вцепились. А ведь на вид вроде в нем ничего та­кого протокольного, как например в Трофиме Денисовиче Лысенко было. Словом, обыкновенный совет­ский гражданин и советский коммунист. 

Может быть, все началось со знаме­нитого: «Ты не прав, Борис!»? Помню лишь, как все зашелестело и зашур­шало: Лигачев—консерватор, Лига­чев — тормоз, Лигачев не любит Горбачева...

Господи, какие же мы все идеа­листы! И 72 года советской власти нас не обломали. 

Вот встала на II Съезде депутат от профсоюзов Э. Памфилова. (Я тут, кстати, отвлекусь от предмета разго­вора по причине большого желания предложить Съезду народных депу­татов разрешить депутатам от об­щественных организаций иметь толь­ко совещательный голос, а которые не хотят только совещательный, пусть пробаллотируются по округам, а мы тогда посмотрим, сколько из них вернется на съезд живыми.) 

Возвращаюсь к Э. Памфиловой. Встает это небесное создание от профсоюзов и дрожащим, готовым сорваться на слезы голосом взывает к Т. X. Гдляну, чтобы он тут же, не сходя с места, предъявил доказатель­ства: брал Егор Кузьмич или не брал. Вся страна, мол, ждет, брал ли Егор Кузьмич 30 ООО или нет. Страна, само  собой, затаила свое многомиллион­ное дыхание. А Тельман Хоренович ответил ей, стране, на мой взгляд, очень славно, особенно мне понра­вилась одна мысль: «. . . не могу по­нять, почему именно на этой личности сосредоточено, собственно гово­ря . . .» Дальше в стенограмме сле­дует: «шум в зале». 

Вот и я не могу понять: почему мы сосредоточились на этой личности? Почему на Егоре Кузьмиче Лигачеве, а не на Виталии Михайловиче Ворот­никове, например? 

Мне вообще кажется, что Егор Кузьмич — образ собирательный. На­ша партия собирала его, этот образ, 72 года, любовно взращивая, лелея, холя, от лагерной повинности осво­бождая. Правда, Егор Кузьмич как-то с высокой трибуны обмолвился, что и в его семье были репрессирован­ные. В семье-то, может, и были . . .

На I Съезде, помнится, встал ка­кой-то депутат из «агрессивно-по­слушного» и сказал что-то в смысле, дескать, Егор Кузьмич — олицетво­рение партии, ее совесть. Это верно. 

Все деяния Егора Кузьмича видны невооруженным глазом и отлича­ются чисто партийной непритязатель­ностью. Недаром же сказала про не­го журналистка из «Аргументов и фактов», что он «прост как правда». Я думаю, она имела в виду газету.

Та памятная для страны пора, когда Егор Кузьмич возглавлял нашу с вами идеологию, ознаменовалась некото­рыми громкими делами. Самым оглушительным было, конечно, пись­мо Нины Андреевой, которое мы от ужаса ксерокопировали на долгую память. Но про это уже столько ска­зано и написано!И вовсе не доказано, между прочим, что раз идеологию возглавлял Егор Кузьмич и что раз все остальные руководители были в отъезде, то это он и приложил руку. Это все наши досужие домыслы, между прочим. 

Но вот на одном событии, случив­шемся о ту пору и обидевшем меня кровно, я приостановлюсь, Тем бо­лее из некоторых источников знаю, что тут не обошлось без трудовых рук Егора Кузьмича. 

Одним чудным февральским вече­ром, заметьте — в пятницу, вдруг, без объявления войны, в программе «Взгляд» вместо А. Любимова, Д. За­харова и В. Листьева внезапно возник    моложавый Володя Мукусев. В воз­духе явственно запахло любимой за­стойной передачей «Мир и моло­дежь». Правда, бывший комсомоль­ский журналист перестроился и даже иногда выдает вещи, тянущие на «10 лет без права переписки». И не прошло и 4 месяцев, как вышепоименоованная очаровательная тройка, без которой пятница была не в кайф, появилась во «Взгляде», мотивировав свое трехмесячное отсутствие чем-то малочленораздельным. Возвращение их случилось чуть ли не через день после сошествия Егора Кузьмича с по­ста главного идеолога страны. 

Нелегкая партийная судьба за­швырнула потом Егора Кузьмича на сельское хозяйство. Я это комменти­ровать отказываюсь. Для меня тут вопрос вот в чем: или он скрыл от на­рода свое сельскохозяйственное об­разование, или Политбюро решило, что у нас тут все так прочно, что и развалить нельзя. Злые языки гово­рят, что была у Лигачева сильная и но­вая идея: колхозы. И это все ре­шило. 

Да, любит Егор Кузьмич колхозы. Не скрывает. Не может он так, ни с того ни с сего отдать на попрание «вольнице спекулятивных коопера­торов».

Про ознакомительные поездки Его­ра Кузьмича по стране лучше, чем сказал на I Съезде Юрий Черниченко, не скажешь. Жаль только, что его поездку в родной обком, в город Томск, наше ЦТ освещало преступно мало. Ни пикетов не показало, ни плакатов у входа в зал, где проходила историческая пресс-конференция. Спасибо, что есть у нас в Советском Союзе, в городе Мюнхене, радио­станция «Свобода», которая поездку осветила широко и очень даже бес­пристрастно. 

Выступает Егор Кузьмич не так уж часто. Но всегда со страшной силой. Слова его вмиг расходятся по стране, как цитаты из «Двенадцати стульев». Почти каждая речь — бестселлер. 

Сколько материала дала ответная, защитительная речь Егора Кузьмича на 11 Съезде, где он проходил по делу Гдляна и Иванова. Был он сам себе адвокат и даже называл себя в третьем лице: «Лигачев», что при­давало дополнительную остроту и значительность всему сказанному. 

Ну, с деньгами Бог с ними, в конце концов тридцать тысяч — не деньги, не стоило и шума поднимать. Вот ци­тата из самого Егора Кузьмича: «. . . как раз здесь и приписывается первая взятка Лигачеву, это пара­докс, который пытаются сделать фак­том» (!?). 

Очень мне понравилось вот такое место в этой речи: «. . . знамя борьбы против коррупции и взяточничества подняла наша партия, и прежде всего после апрельского Пленума 1985 го­да». Ну, во-первых, не после апрель­ского Пленума, и поднял вышеупо­мянутое «знамя борьбы» Ю.В. Ан­дропов. А во-вторых, партия у нас все привыкла делать сама.

И еще один момент по поводу вопля следователя Иванова, что най­дутся у нас еще свои Живковы и Хонеккеры. А Егор Кузьмич ответил на эту ивановскую угрозу так: «. . . хочу со всей ответственностью сказать, что руководство нашей партии делало все необходимое, все возможное для того, чтобы избавить наши братские народы от коррупции, взяточниче­ства, от беззакония, что творились в этих странах». 

Правда, не знаю, что такое «все необходимое». Видела по ТВ — вру­чали ордена и медали, улыбались, пожимали руки, фотографировались, обнимались (в последнее время ТВ очень умело вырезало поцелуи). Вот закатный чаушескин съезд посетили. Хлопали там и приветствовали. Ну и что? Никто не знал, что «кровавый диктатор» выяснится. Это же для всех — гром с ясного неба, не так ли? 

Но вообще речь хорошая. Главное, как и все, что делает Егор Кузьмич, искренняя. 

Но вот последняя речь, имевшая место на февральском Пленуме 1990 года, говорят, неоднократно преры­валась аплодисментами. Было мучи­тельно больно за бесцельно прожи­тые годы. Уже первая фраза убила меня наповал: «Я думаю, что вы со­гласитесь, если скажу, что самым цен­ным в нашей жизни всегда была уве­ренность советских людей в завтраш­нем дне, а ведь это и есть социализм, во всяком случае характерная его черта». Понятно вам, наконец, что такое социализм? Это когда есть не­чего, сахар и мыло по талонам, носить   нечего, общественные фонды потреб­ления в 96 раз ниже шведских, нынешний рубль стоит 18 копеек, сотни тысяч людей под угрозой без­работицы, квартира 14 квадратных метров на двоих, рэкет в подъезде, Борис Николаевич кричит о граждан­ской войне, но откуда-то есть УВЕРЕН­НОСТЬ В ЗАВТРАШНЕМ ДНЕ. 

Далее беру наиболее понравив­шиеся места по тексту.

«Люди все больше понимают, что демократия немыслима без дисцип­лины. Падение дисциплины, това­рищи, привело к огромным потерям. Я бы сказал, к небывалому оживле­нию делячества и местничества».

Улавливаете связь между демокра­тией, дисциплиной, делячеством и местничеством? 

А дальше — полный облом, как мы говорили в детстве. 

Заложил Егор Кузьмич все люби­мое народом Политбюро и Михаи­ла Сергеевича, и Александра Нико­лаевича, и Эдуарда Амвросиевича, и Николая Ивановича. Пофамильно. Всех повязал тбилисскими событиями. Все они, сказал, единогласно одобри­ли «политические рекомендации, касающиеся развития событий в Тби­лиси». Вот так. Вообще-то мы и рань­ше так думали. Но как-то всё стара­лись делать вид, что да, конечно, Родионов и Патиашвили, ну, конечно, и Егор Кузьмич, как же без него? А всех остальных и в стране-то не было. Ан нет. Егор Кузьмич, верный своей привычке резать правду-матку в глаза («Ты не прав, Борис!»), взял и разбил нашу весьма, правда, шаткую иллюзию, что уж они-то тут ни при чем. 

Очень хорошо сказал он в этой ре­чи про «единство партии». Сказал-то хорошо, но не вовремя — как раз че­рез день после московского демо­кратического митинга. Но что поде­лаешь: хочется единства? Хочется!

Финальную часть речи желающие могут посмотреть в эпиграфе к статье. Есть там некоторая недоска­занность. За чертовским желанием конструктивной работы слышится как бы обида, что мешают, не дают. Все эти дискуссии, республики, советы, плюрализмы . . . Словом, вся эта глас­ность с перестройкой . . .

Во второй речи на Пленуме меня заинтересовал только один фразеологический оборот: «... я думаю, что вы меня не заподозрите в не­искренности, если скажу . . .»

В искренность Егора Кузьмича я ве­рю всерьез. Он сам очень верит в то, что говорит. Убеждена — он очень хочет быть прогрессивным, как Ми­хаил Сергеевич, Эдуард Амвросие­вич и Николай Иванович (как Алек­сандр Николаевич — вряд ли). Хочет. Но не может. Жизнь в партаппарате так просто из сердца не выкинешь.

По-моему, считать Егора Кузьмича главным тормозом — непроститель­но, Перед глазами тотчас всплывает картина — прет по железнодорож­ному полотну поезд под названием Перестройка, а на путях стоит одино­кий Егор Кузьмич. Но . . . Во-первых, и поезд никуда пока еще так особен­но далеко не отъехал, во-вторых, Егор Кузьмич, между прочим, едет с нами в том же поезде. И имя Егору Кузьмичу — Партаппарат. И нечего на одного человека всех застойных собак навешивать.

Это все от нашей радикальной предвзятости. К примеру, все руко­водители по стране разъезжают, и для всех города красят и подме­тают всем городом, и на прилавки тотчас весь годовой мясной запас выбрасывают. Но почему-то пресса, та, которая полевее, любит в этом свете только поездки Егора Кузьмича описывать. Вот и «Совет­ская молодежь» не удержалась и по­ведала, как в городе Витебске во вре­мя визита дорогого гостя объявилось несколько сортов ветчины. А я и не знала даже, что она бывает несколь­ких сортов, я думала, что ветчина — это имя собственное. А если бы Нико­лай Иванович поехал? И город бы под­мели, и ветчину бы предъявили, но в газетах бы ни гу-гу.

Так что, вообще-то Егору Кузьмичу очень даже сочувствую. Почему-то за всех застойных предшественников отдуваться приходится ему одному. Правда, взор его остается чист, правдив и ничем таким не замутнен. И сил у него много.

Нет, сказал Егор Кузьмич в ответ на инсинуации Алеся Адамовича, в отставку я не пойду — я еще полон сил работать.

. . . Подбиралась я к последним абзацам своих вольных размышлений и вдруг с чувством глубокого удов­летворения узнала, что полку наших советских публицистов прибыло. Вышли в свет «Избранные речи и статьи». Однотомник. От одного только издательского вступления сладко ноет сердце: «Произведения члена Политбюро ЦК КПСС, секрета­ря ЦК КПСС Егора Кузьмича Лига­чева . . .» Издание — потрясает сво­им великолепным оформлением, а стоит почти ничего — каких-то 80 советских копеек. Как обед в кремлевской столовой. Особенно радует вот что: это ведь только «Избранное». Значит, есть надежда и на Полное собрание сочинений.

От редакции. Когда этот номер журнала выйдет в свет, в судьбах наших героев может многое изме­ниться, и редакция хотела бы обра­тить особое внимание читателей на это обстоятельство. Так, в частности, Ю.И Афанасьев в апреле 1990 года вышел из КПСС.