Авторы

Виктор Абакшин
Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юрий Алексеев
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П.Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Вера Бартошевская
Василий Барановский
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Константин Гайворонский
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Германис
Андрей Герич (США)
Александр Гильман
Андрей Голиков
Юрий Голубев
Борис Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Надежда Дёмина
Оксана Дементьева
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Александр Загоровский
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Ария Карпова
Валерий Карпушкин
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Татьяна Колосова
Андрей Колесников (Россия)
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Марина Костенецкая
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Димитрий Левицкий (США)
Натан Левин (Россия)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Сергей Николаев
Тамара Никифорова
Николай Никулин
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
А. Преображенская, А. Одинцова
Анастасия Преображенская
Людмила Прибыльская
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Георг Стражнов
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
А.Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин

Уникальная фотография

Сергей Бондарчук и Иван Чаша на съемках фильма в Калининграде

Сергей Бондарчук и Иван Чаша на съемках фильма в Калининграде

МОЯ СУДЬБА — У МЕНЯ ДВЕ МАМЫ

Мая Алтементе

Журнал "Даугава" №3-4, 2005 год

Я родилась 1 мая 1940 года в деревне Гаврилино Витебской области. Это там, где речка Зилупе, местами как ручеек, разделяет Латвию и Белоруссию. Неподалеку находится Курган дружбы.
Мой отец — белорус, Федор Николаевич Лукашенок, 1912 г. рожд., мать — русская, Ольга Минаевна, 1908 г. рожд. Еще у меня есть брат, Евгений Федорович Лукашенок, который старше меня на 4 года, он теперь живет в Санкт-Петербурге.
В 42-м году немцы сожгли нашу деревню, все бежали в лес, жили под открытым небом, потом в землянках — я, двухлетняя, и мой шестилетний брат.
Отец старался добыть семье питание, немцы обнаружили нас, обвинили отца в связях с партизанами, напустили на него собак, а потом застрелили. Немцы из леса нас выгнали, детей силой отобрали у родителей и нас с братом привезли в Саласпилсский лагерь, а потом в детский приют на Рижском взморье.

Из рассказов моей приемной мамы:

«В это тяжелое время я, живя в оккупации в Риге, работала учительницей в русской школе. О тяжелых условиях работы в это страшное время лучше не вспоминать. Достаточно сказать, что в классе, в котором я была классной руководительницей, за зиму умерло три девочки. В классах сидели в пальто, а писать чернилами, которые стояли на учительском столике, не всегда удавалось, так как они замерзали.
Учителя нашей школы, сами живя в очень тяжелых условиях, брали на воспитание детей, которых привозили из оккупированных областей. Сначала этих детей поместили в концентрационный лагерь Саласпилс, потом отдали в монастырь, находящийся в Риге на ул. Кр.Барона или развозили по детским домам, и их оттуда можно было брать. Как и все наши, я тоже решила взять к себе на время, а если не найдутся родители, то, может быть, навсегда, хоть одного несчастного ребенка. Трудно было и с питанием, ведь продукты давали по карточкам в очень ограниченном количестве, прожить только на карточки было невозможно. Ездила куда-нибудь в район, что-то меняла на крупу, муку. Но решила — где сыты двое, будут сыты и трое.
И вот в тот самый день, а это было 21 мая 1943-го, когда маленькую Маю вместе с другими детьми привезли в детдом...
Я уже заранее ждала новую партию детей. Прибыл автобус... И из него вышли худые, грязные, оборванные дети. Мне почему-то сразу бросилась в глаза маленькая круглолицая девочка.
Пока детей устраивали кормить (как сейчас помню — ели гороховый суп), я говорила с заведующей, г-жой Бенуа, и попросила ее дать мне на воспитание самую маленькую девочку. Госпожа Бенуа охотно согласилась, но сказала, что ей надо об этом поговорить с какими-то немцами. От беседы с фашистами я категорически отказалась и, покинув заведующую, только на всякий случай оставив свой адрес и фамилию, вступила в переговоры с братом маленькой Маи — согласен ли он отдать мне сестричку. Женя разумно согласился. С Маи сняли из ее одежды все, что было еще более-менее пригодным, чтобы отдать другим детям, а на нее надели совсем страшное тряпье. Я схватила ее на руки и, уже чувствуя, что она совсем моя и что теперь только от меня зависит, каким будет ее детство, я помчалась на станцию.
Дома выяснилось, что говорит она только по-белорусски и что она очень грязная и голодная. Конечно, мы ее тотчас же накормили, вымыли, даже пришлось ее остричь под машинку.
Она сразу очень привязалась ко мне, ни на минуту не отпускала от себя, но когда она уже чистенькая лежала в постели, вдруг как-то по-взрослому вздохнула и спросила: «А где матка?» А на другое утро, когда я на плите готовила, она нашла нужным меня предупредить: «Вари, вари кашу, а вот придут немцы и спалят хату!» К вечеру первого же дня пребывания Маи у нас она не была больше бедным, обиженным ребенком. Мои родные, друзья, прослышавшие, что мы взяли ребенка, пришли, принося с собой кто ботиночки, кто платьице, кто пальто — вещи, конечно, не новые (новые в то время достать было невозможно). Нанесли ей гостинцев и игрушек. Мы с моей сестрой два дня не отходили от швейной машинки... Перешивали Мае обновки из наших платьев и юбок.



Словом, когда однажды раздался звонок и в прихожей появилась Майна мать, Ольга Мина- евна (чудом спасшаяся от немецкого плена), она никак не могла признать в нарядной, веселой девочке, крепко державшейся за мой подол, — свою дочь.
Мы объяснили девочке, что у нее теперь две мамы, и она была этим очень довольна, хотя явно не знала, какой маме отдать предпочтение. Она с ужасом кинулась к матери: «Не поедем домой, там немцы, там папка холодный!..» А потом сказала: «Хочу одну маму в одной ручке, а другую в другой!»
Моя настоящая мать малограмотная, но... с душевным университетом и душевной простотой. Найдя меня, она даже не поняла, что меня адоптируют... Думала, воспитают и отдадут... Она в Риге, без языка... Надо искать жилье, дом на родине сожжен... Сын на руках...
В конце 1944 года меня удочеряют. Приемные родители обещают маме меня вырастить и все мне сказать после моего совершеннолетия. Мне не напоминают ничего о моей родине, матери, брате, отце и вскорости я это забываю...
Мои новые родители — семья Альтемент.
Новая мать — Алтементе Евгения Александровна (красавица, без преувеличения...), урожденная Бениксон. Ее отец, Александр Бениксон, примерно в 1922 году привез свою семью — жену и двух дочерей — из Петрограда в Латвию, к своей матери, в Двинск. Семья была вынуждена уехать из советской России, так как отец был офицером царской армии. Я могу только с восхищением вспоминать, как много было дано моей приемной матери — от рождения, через благородный род, через воспитание. Она писала стихи, небольшие пьесы, рисовала... Ее мечтой было поступить в университет, и она ее осуществила, в 1931 году поступив в ЛГУ
на факультет классической филологии. В 1935 году она познакомилась в университете со студентом исторического факультета ЛГУ Альфредом Альтементом, очень одаренным, и вышла за него замуж в 1938 году.
После окончания университета моя мама № 2 работала преподавательницей латышского языка в литовской гимназии, потом в русской гимназии.
Итак!!! Теперь у меня очень красивые, интеллигентные родители. После войны отец был в ЛГУ доцентом-историком, мама — учительницей, а потом более двадцати лет преподавала латынь в медицинском институте. Я очень быстро научилась говорить правильно как по-латышски, так и по-русски. Хозяину нашего дома в Задвинье я читала стишки по-латышски, потом по-русски... Но — ноль эмоций... А оказывается, он был просто глухой...
У нас в доме часто бывали поэты, — Судрабкалнс, Гроте, А.Чак, профессора-историки — Швабе, Германис и другие.
Поэта А.Чака помню как ужасного, но добродушного, с головой как яйцо, а на Пасху он мне подарил большое шоколадное яичко в серебряной бумажке с синенькими зайчиками...
А в военное время, помню, что-то выло, что-то взрывалось, меня поднимали с кроватки, закутывали в одеяло и быстро куда-то несли. Оказывается, это было бомбоубежище... Там было много народу, и все такие встревоженные, с большими, грустными глазами.
Моя молодая мамочка и папочка меня очень любили, меня звали «Кнопчик», а я их: мамочку — «мамуньчик», а папу — «папуньчик». Когда папуньчик приходил домой, он разводил свои большие руки, и я прыгала в его объятья. У меня была очень красивая мамочка, и когда мы ехали на взморье, пассажиры на нас часто обращали внимание и говорили: «Ну, это не ваша девочка!» Я сердилась и сжимала кулачки, а мамуньчик мило отвечала: «Ну что вы, она у нас выплюнутая бабушка!» И я с облегчением разжимала кулачки.
...Конечно, я еще не знала, что пассажиры правы. У меня, белорусского ребеночка, во время этой страшной войны было сказочное детство благодаря моим новым родителям. Я была в тепле, не голодала и была одета. Таких детей, как я, было много. Одни брали детей исключительно из чувства сострадания, другие потому что ребенок освобождал их от каких-то обязательных в оккупации работ, например, от рытья окопов.
В 1946 году после болезни умирает мой дорогой папуньчик, и мы переезжаем в Межапарк.
В 1947 году мне надо было идти в школу, и как было решено, что я пойду в латышскую школу, так и получилось. Мой самый красивый мамуньчик не мог оставаться один, и она во второй раз вышла замуж. Ее муж был карел — он переехал к нам с сыном от первого брака Альбертом (Аликом), который был на два года старше меня. Так наша семья стала: у мамуньчика — я, у отчима — Алик. Хотя из разных семей, мы оба были очень похожи — ушастые, с большими щеками, маленькими носами. Новый брат мне не нравился, я ему тоже. Да и школы разные — он в русской, я в латышской. Я не обрадовалась такому повороту жизни и, учась в школе, стала чувствовать разницу — латыш ты или нет. Учась в латышской школе, мне очень хотелось быть латышкой, настоящей, но теперь дома мы все говорили только по-русски.
Благодаря моим приемным родителям, я познакомилась с русской литературой, много читала, в нашем доме была довольно большая библиотека. Я продолжала учиться в латышской школе, и мне очень не нравилось, что я умею так хорошо говорить по-русски, в моем классе никто так не умел... И так, чтобы не быть «белой вороной», я начала наигрывать латышский акцент, и, наверно, это удавалось, потому что дома брат Алик за такой акцент ловил меня и давал подзатыльники, пока родителей не было дома, и мы часто дрались. Иногда, возвращаясь из школы, а у нас дома были гости и пели русские песни, да еще по-настоящему с притопами плясали, подпевая частушками (это в моей школе считалось — «ārprāts! ārprāts!» — ужас! ужас!..), я не входила в дом, сидела на ступеньках, переживала и плакала. Находясь всю жизнь между латышами и русскими, я вижу у людей совершенное непонимание в национальных вопросах как с одной, так и с другой стороны и, так как в душе себя считаю причастной и к одним и другим, переживаю всегда за ошибки любой стороны. По паспорту я латышка, и благодаря школе, наверно, так оно и есть.



Второй муж моей мамы Михаил Бомбин работал в 10-й русской средней школе преподавателем русской литературы, а в 1951 году, 15 ноября, у них родился сын Михаил. Теперь в семье все изменилось. Главным стал маленький Мишенька, а мы с Аликом отодвинулись на третий план и стали чуточку ближе.
Изредка нас навещала русская женщина, всегда в черном платке, всегда в темном костюме, и всегда старалась меня приласкать. Мне она очень не нравилась, я ее избегала... Начинала что-то стирать, лишь бы не встречаться. Это была моя настоящая мамочка. Мне говорили, что это дальняя родственница. Все фотокарточки, где я с ней, я рвала, одна, правда, осталась, хоть и ломаная.
В 1953 году я узнала, что мамуньчик — не моя мама. Я много плакала, а в 1954 году меня отправили к моей матери в деревню Пасиене за городом Зилупе. Я представляла себе свою маму такой же, как мамуньчик. И — ах! какой ужас! На вокзале меня встречала та же женщина, которая иногда навещала нас. А ведь о ней, о маме, я часто думала, фантазировала, но такое!!! я никак не могла предположить... В деревне меня все время спрашивали, какая мама лучше, но я была противная, говорила, что та мама лучше, не та, которая родила, а которая воспитала, а моя бедная мама плакала... Меня отвезли на родину, в Белоруссию, показали могилку отца, показали дом, место, где я родилась (от дома осталась только труба). Все на родине меня баловали. Ах, какая девочка, живая, здоровая, городская! А я все огорчала свою родную маму и предпочитала приемную мать.
Моя бедная, бедная мама, Ольга Минаевна!!! Я ее называла на «вы» и была ужасно несправедлива к ней. Бедная, она меня баловала как могла, у нее был такой большущий сундук, из него она разрешала брать, что хочу. Она сама мне шила, что я заказывала. Я заказала длинные штаны, тогда на деревне это считалось очень неприлично, а я, противная, корчила из себя городскую модницу и мучила свою добрую, простую, душевную мамочку, которая столько лет проливала слезы обо мне.
Однажды у мамы в деревне я что-то гладила, кто-то вошел, я обернулась... В дверях — красивый, стройный блондин с курчавыми волосами, в военной форме. Он спросил, где Ольга Минаевна, я ответила, что дежурит, будет вечером, мама работала в школе на звонке. Мы пошли погулять, были у речки. Как он мне понравился!!! Старше меня, такой красивый, нам было так весело!!! Да и я ему приглянулась, а вечером мама мне сказала — это же твой братенек...
А дома в Риге подрастал мой маленький братишка — Мишка. Он рос балованным мальчонком. Я за ним не успевала присматривать, и мне за это доставалось.
Когда на следующее лето меня опять отправили в Зилупе, я получила от мамуньчика письмо.

8 июля 1955 г.

Дорогая Мая!
Я долго и много думала, прежде чем писать Тебе это письмо, но и после долгого обдумывания мне кажется, решение, о котором я тебе здесь пишу, будет самым правильным.
Я думаю, что дальше Тебе надо оставаться у Ольги Минаевны — твоей настоящей мамы.
Когда Ты вырастешь, Ты и сама поймешь, что так лучше и для Тебя, и для меня. Я всегда любила Тебя и буду любить и дальше. Всегда рассчитывай на мою дружбу, помощь и совет. Ты никогда не будешь мне чужой, т.к. на Твое воспитание я отдала часть своей души.
В Зилупе есть школа. Трудности — в связи в тем, что эта школа русская, Ты легко преодолеешь. Я всегда с радостью помогу Тебе, чем смогу.
Пиши мне и пойми, что так будет лучше для Тебя. Ведь все равно не сейчас, так через 2-3 года Ты, естественно, уйдешь от меня к родной маме. Пиши и не сердись на меня!
Крепко целую!
Мама...

Я была в шоке. Вот тебе и одна мамочка в одной ручке, а в другой вторая... Я городская, а теперь деревня... А школа русская, и вообще все так резко переменилось.
А потом моя жизнь была в одних переживаниях. Учиться и жить в Зилупе я не захотела. Я поехала в Ригу, жила у знакомых, жила даже в школе, в кабинете естествознания, рядом с чучелами и даже со скелетом, в общежитиях, летом работала пионервожатой и т.д.
Но как бы мне ни жилось, находилось много людей, которые помогали и сочувствовали мне. В детстве я часто спрашивала, когда же я в красивое платье вырасту. Благодарю Бога и судьбу, что, как мечтала, выросла. И в красивых платьях ходила, была стюардессой, много лет работала на киностудии, встречалась с очень интересными людьми.
Моя мама была очень добрая, труженица, рукодельница. Всех любила, особенно детей. А моя мама-мамуньчик была очень красивая, веселая, умная, настойчивая, очень любила жизнь, детей, книги.
И, наверное, так надо было, чтобы я узнала их обеих.
Много лет спустя мамуньчик посвятила мне такие стихи:

Мае!

Тебе желаю в мире быть всегда с самой собой.
Пускай Тебя обидели за лучшие порывы,
Но Ты обидчиком не будь: забудь! прости!
И далее иди своей тропой достойно и красиво! —
И жизнь всегда люби — лишь раз она дана,
Не надо видеть в ней одно дурное.
От нас самих зависит, чем она полна:
Любовью, светом или злобой и тоскою.
Твоя мама № 2
20 апреля 1991 г.

Мамуньчик скончалась в 1998 году, мама умерла в 1994.